Трое

Горький Максим

"Значит, есть во мне что-то особое, - родилась в нём самодовольная мысль.
– Стыдно - стыдно... но ведь я не каменный!.. Не гнать же было мне её..."

Он был молод: ему вспоминались ласки этой женщины, какие-то особенные, ещё незнакомые ему ласки. И он был практик: ему невольно думалось, что эта связь может дать ему множество различных удобств. А вслед за этими мыслями на него тёмной тучей надвигались другие:

"Опять я в угол затискался... Хотел я этого? Уважал ведь бабёнку... никогда дурной мысли о ней не было у меня... ан вышло вон что..."

А

потом всю смуту в его душе, все противоречия покрывала собою радостная дума о том, что теперь настоящая, чистая жизнь скоро начнется для него. И снова вторгалась острая мысль:

"А всё лучше бы без этого..."

Он нарочно не вставал с постели до поры, пока Автономов не ушёл на службу, и слышал, как околоточный, вкусно причмокивая губами, говорил жене:

– Ты на обед сострой пельмешки, Таня. Побольше свининки положи и, знаешь, поджарь их чуточку. Чтобы они, мамочка, смотрели на меня из тарелки эдакими поросятками розовыми... мм-а! И, голубчик, перчику побольше!

– Ну-ну, иди! Точно я не знаю твоих вкусов...
– ласково говорила ему жена.

– Голубчик, Татьянчик, позволь поцелуйчик!

Услыхав звук поцелуя, Лунёв вздрогнул. Ему было и неприятно и смешно.

– Чик! чик! чик!
– проговорил Автономов, целуя жену. А она смеялась. Заперев дверь за мужем, она тотчас же вскочила в комнату Ильи и прыгнула к нему на кровать, весело крикнув:

– Целуй скорей, - мне некогда!

Илья угрюмо сказал ей:

– Да ведь вы сейчас мужа целовали...

– Что-о? "Вы"? Да он ревнивый!..
– с удовольствием воскликнула женщина и, со смехом вскочив с кровати, стала занавешивать окно, говоря: - Ревнивый - это хорошо! Ревнивые любят страстно...

– Я это не от ревности.

– Молчать!
– шаловливо скомандовала она, закрывая ему рот рукой...

Потом, когда они нацеловались, Илья, с улыбкой глядя на неё, не утерпев, сказал:

– Ну и храбрая ты - настоящая сорви-голова. Под носом у мужа эдакую штуку затеять!..

Её зеленоватые глаза задорно блеснули, и она воскликнула:

– Очень даже обыкновенно, и совсем ничего нет особенного! Ты думаешь много есть женщин, которые интрижек не заводят? Только одни некрасивые да больные... А хорошенькой женщине всегда хочется роман разыграть...

Целое утро она просвещала Илью, весело рассказывая ему разные истории о том, как женщины обманывают мужей. В переднике и красной кофточке, с засученными рукавами, ловкая и лёгонькая, она птичкой порхала по кухне, приготовляя мужу пельмени, и её звонкий голос почти непрерывно лился в комнату Ильи.

– Ты думаешь - муж!
– так этого достаточно для женщины? Муж может очень не нравиться, если даже любишь его. И потом - он ведь тоже никогда не стесняется изменить жене, только бы нашёлся подходящий сюжет... И женщине тоже скучно всю жизнь помнить одно - муж, муж, муж! Пошалить с другим мужчиной - забавно: узнаёшь, какие мужчины бывают и какая между ними разница. Ведь и квас разный: просто квас, баварский квас, можжевеловый, клюковный... И это даже глупо всегда пить просто квас...

Илья

слушал, пил чай, и ему казалось, что чай горьковат. В речах этой женщины было что-то неприятно взвизгивающее, новое для него. Он невольно вспомнил Олимпиаду, её густой голос, спокойные жесты, её горячие слова, в которых звучала сила, трогавшая за сердце. Конечно, Олимпиада была женщина необразованная, простая. Оттого, должно быть, она и в бесстыдстве своём была проще... Слушая Татьяну, Илья принуждённо смеялся. Ему было невесело, и смеялся он потому, что не знал, о чём и как говорить с этой женщиной, но слушал её с глубоким интересом и, наконец, задумчиво сказал:

– Не ждал я, что в вашей чистой жизни такие порядки...

– Порядки, милый мой, везде одни. Порядки делают люди, а люди все одного хотят - хорошо жить: спокойно, сытно и удобно, а для этого нужно иметь деньги. Деньги достаются по наследству или по счастью. Кто имеет выигрышные билеты, тот может надеяться на счастье. Красивая женщина имеет выигрышный билет от природы - свою красоту. Красотой можно много взять - о! А кто не имеет богатых родственников, выигрышных билетов и красоты, должен трудиться. Трудиться всю жизнь - это обидно... А вот я тружусь, хотя у меня есть два билета. Но я решила заложить их для тебя на магазин... Два билета - мало! Стряпать пельмени и целовать околоточного в угрях - скучно!.. Вот я и захотела целовать тебя...

Она взглянула на Илью и шаловливо спросила:

– Тебе это не противно?.. Почему ты смотришь так сердито?

Подошла к нему, положила руки на плечи его и с любопытством заглядывала в лицо ему.

– Я не сержусь, - сказал Илья.

Она расхохоталась, вскрикивая сквозь смех:

– Да? Ах... какой ты добрый!..

– Я вот думаю, - медленно выговаривая слова, продолжал Илья, говоришь ты как будто и верно... но как-то нехорошо...

– Ого-о, какой... ёж! Что нехорошо? Ну-ка, объясни?

Но он ничего не мог объяснить. Он сам не понимал, чем недоволен в её словах. Олимпиада говорила гораздо грубее, но она никогда не задевала сердце так неприятно, как эта маленькая, чистенькая птичка. Весь день он упорно думал о странном недовольстве, рождённом в его сердце этой лестной ему связью, и не мог понять - откуда оно?..

Когда он воротился домой - в кухне его встретил Кирик и весело объявил:

– Ну-ну, и настряпала сегодня Танюша! Такие пельмени, - есть жалко и совестно, как совестно было бы живых соловьёв есть... Я, брат, даже тебе тарелку оставил. Снимай с шеи магазин, садись, ешь и - знай наших!

Илья виновато посмотрел на него и тихо засмеялся, сказав:

– Спасибо!

Потом, вздохнув, добавил:

– Хороший вы человек... ей-богу!

– Э, что там?
– отмахиваясь от него рукой, воскликнул Кирик.
– Тарелка пельменей - пустяк! Нет, братец, будь я полицеймейстером - гм!
– вот тогда бы ты мог сказать мне спасибо... о да! Но полицеймейстером я не буду... и службу в полиции брошу... Я, кажется, поступлю доверенным к одному купцу... это получше! Доверенный? Это - шишка!