Трое
Шрифт:
– Ну, Яша, прости...
– Бог простит! Заходи?
Илья вышел, не ответив.
На улице ему стало легче. Он ясно понимал, что скоро Яков умрёт, и это возбуждало в нём чувство раздражения против кого-то. Якова он не жалел, потому что не мог представить, как стал бы жить между людей этот тихий парень. Он давно смотрел на товарища как на обречённого к исчезновению. Но его возмущала мысль: за что измучили безобидного человека, за что прежде времени согнали его со света? И от этой мысли злоба против жизни - теперь уже основа души -
Ночью ему не спалось. В комнате, несмотря на открытое окно, было душно.. Он вышел на двор и лёг на землю под вязом, у забора. Лёжа на спине, он смотрел в ясное небо и чем пристальнее смотрел, тем больше видел в нём звёзд. Млечный путь серебристой тканью разостлался по небу от края до края, - смотреть на него сквозь ветви дерева было приятно и грустно. В небе, где нет никого, сверкают звёзды, а земля... чем украшена? Илья прищуривал глаза - тогда казалось, что ветви поднимаются выше и выше. На голубом, усеянном яркими звёздами бархате небес чёрные узоры листвы были похожи на чьи-то руки, простёртые к небу в попытке достичь его высот. Илье вспоминались голубые сны товарища, и пред ним вставал образ Якова, тоже весь голубой, лёгкий, прозрачный, с яркими и добрыми, как звёзды, глазами... Вот: жил человек, и его замучили за то, что он смирно жил... А мучители живут, как хотят...
Сестра Гаврика стала ходить в лавочку Лунёва почти каждый день. Она являлась постоянно озабоченная чем-то, здороваясь с Ильёй, крепко встряхивала его руку и, перекинувшись с ним несколькими словами, исчезала, оставляя после себя что-то новое в мыслях Ильи. Однажды она спросила его:
– Вам нравится торговать?
– Не так, чтобы - очень, - пожимая плечами, ответил Лунёв.
– Однако надо чем-нибудь жить...
Она внимательно посмотрела в его лицо серьёзными глазами своими, её лицо как-то ещё больше выдвинулось вперёд.
– А вы не пробовали жить каким-нибудь трудом?
– спросила девушка.
Илья не понял её вопроса:
– Как вы сказали?
– Вы работали когда-нибудь?
– Всегда. Всю жизнь. Вот - торгую...
– с недоумением ответил Лунёв.
Она улыбнулась, - и в улыбке её было что-то обидное.
– Вы думаете - торговля труд? Вы думаете - это всё равно?
– быстро спросила она.
– А как же?
Глядя на её лицо, Лунёв чувствовал, что она говорит серьёзно, не шутит.
– О нет, - снисходительно улыбаясь, продолжала девушка.
– Труд - это когда человек создаёт что-нибудь затратой своей силы... когда он делает... тесёмки, ленты, стулья, шкафы... понимаете?
Лунёв молча кивнул головой и покраснел: ему было стыдно сказать, что он не понимает.
– А торговля - какой же труд? Она ничего не даёт людям!
– с убеждением сказала девушка, пытливо разглядывая лицо Ильи.
– Конечно, - медленно и осторожно заговорил он, - это вы верно... Торговать не очень трудно... кто привык... Но только и торговля даёт... не давала бы барыша, зачем и торговать?
Она
Он не мог понять, отчего у неё такое сердитое, задорное лицо, когда она добрая и умеет не только жалеть людей, но даже помогать им. Павел ходил к ней в дом и с восторгом нахваливал её и все порядки в её доме.
– Придёшь это к ним... "А, здравствуйте!" Обедают - садись обедать, чай пьют - пей чай! Простота! Народищу всякого - уйма! Весело, - поют, кричат, спорят про книжки. Книжек - как в лавке. Тесно, толкаются, смеются. Народ всё образованный - адвокат там один, другой скоро доктором будет, гимназисты и всякие эдакие фигуры. Совсем забудешь, кто ты есть, и тоже заодно с ними и хохочешь, и куришь, и всё. Хороший народ! Весёлый, а сурьёзный...
– Меня вот, небойсь, не позовёт...
– сумрачно сказал Лунёв. Гордячка...
– Она?
– воскликнул Павел.
– Я тебе говорю - простота! Ты зову не жди, а вали прямо... Придёшь и - кончено! У них всё равно как в трактире, ей-богу! Свободно... Я тебе говорю - что я против их? Но с двух раз - свой человек... Интересно! Играючи живут...
– - Ну, а Машутка как?
– спросил Илья.
– Ничего, отдышалась немного... Сидит, улыбается. Лечат её чем-то... молоком поят... Хренову-то попадёт за неё!.. Адвокат говорит - здорово влепят старому чёрту... Возят Машку к следователю... Насчёт моей тоже хлопочут, чтобы скорее суд... Нет, хорошо у них!.. Квартира маленькая, людей - как дров в печи, и все так и пылают...
– А она, сама-то?
– допрашивал Лунёв.
О ней Павел рассказывал, как в детстве об арестантах, научивших его грамоте. Он весь напрягался и внушительно сообщал, пересыпая речь междометиями:
– Она, брат, ого-го! Она всем командует, а чуть кто не так сказал, или что - она фрр!.. Как кошка...
– Это мне известно...
– сказал Илья и усмехнулся. Он завидовал Павлу: ему очень хотелось побывать у строгой гимназистки, но самолюбие не позволяло ему действовать прямо.
Стоя за прилавком, он упорно думал:
"Людей много, и каждый норовит пользоваться чем-нибудь от другого. А ей - какая польза брать под свою защиту Машутку, Веру?.. Она - бедная. Чай, каждый кусок в доме-то на счету... Значит, очень добрая... А со мной говорит эдак... Чем я хуже Павла?"
Эти думы так крепко охватили его, что он стал относиться ко всему остальному почти равнодушно. В темноте его жизни как бы открылась некая щель, и сквозь неё он скорее чувствовал, чем видел, вдали мерцание чего-то такого, с чем он ещё не сталкивался.