Трое
Шрифт:
– А детали перевозки?
– Все должно быть согласовано с нами.
Дикштейн закрыл блокнот.
– Что ж, по-моему, достаточно надежно. А можно увидеть систему в действии?
– Это уже не к нам. Вам нужно обратиться в управление по атомной энергетике любой страны и подать запрос на посещение. На некоторых объектах проводятся экскурсии.
– А вы не могли бы дать мне список телефонов?
– Конечно. – Пфаффер встал и открыл шкаф с документами.
Итак, Дикштейн разрешил одну проблему, чтобы тут же столкнуться с другой. Требовалось выяснить, где хранится информация о запасах радиоактивных материалов.
Пфаффер протянул ему копию рукописного листа. Дикштейн аккуратно сложил его и засунул в карман.
– Большое спасибо за помощь, – сказал он.
– Где вы остановились? – спросил Пфаффер.
– В «Альфе», напротив вокзала.
Пфаффер проводил его до двери.
– Надеюсь, что вам понравится в Люксембурге.
– Несомненно, – ответил Дикштейн и пожал ему руку.
Этот прием запоминания Дикштейн освоил еще ребенком в затхлой комнатушке над булочной, пытаясь различить странные закорючки иврита. Хитрость заключалась в том, чтобы выделить одну уникальную черту и запомнить ее, игнорируя все остальное. Именно эту мнемотехнику Дикштейн использовал сейчас, запоминая лица сотрудников Евратома.
Вечером он устроился неподалеку от входа в комплекс «Жан Монне», наблюдая за людьми, выходящими с работы. Секретари, курьеры и прочий обслуживающий персонал, равно как и руководители высшего звена, его не интересовали. Ему нужна была средняя прослойка: программисты, администраторы, начальники небольших отделов, личные ассистенты и заместители. Наиболее подходящих Нат награждал кличками, подмечая особые штрихи: Стекляшка, Жесткий Воротничок, Тони Кертис [20] , Безносый, Снежок, Кубинец, Толстозадый.
20
Т о н и К е р т и с – американский актер, пользовавшийся широкой популярностью в конце 1950-х – начале 1960-х годов.
Стекляшка – пухлая женщина под сорок без обручального кольца – получила свое прозвище за блестящую оправу очков. Дикштейн последовал за ней на стоянку, где она с трудом втиснулась в белый «Фиат». Его арендованный «Пежо» был припаркован неподалеку.
Двигаясь медленно и неуверенно, женщина пересекла мост Адольфа и направилась на юго-восток; конечной целью оказалась деревушка Мондорф-ле-Бен. Въехав в мощенный булыжником двор, она вышла из машины и своим ключом открыла дверь стандартного небольшого домика.
Деревушка была одним из туристических объектов – здесь били термальные источники. Дикштейн повесил на шею фотоаппарат и принялся бродить по округе, как бы невзначай проходя мимо дома Стекляшки. Один раз ему удалось мельком увидеть ее в окне: она подавала ужин какой-то престарелой даме.
После полуночи, когда Дикштейн уезжал, «Фиат» все еще стоял на месте.
Выбор оказался явно неудачный: старая дева, живущая
Еще три дня прошли впустую. Кубинец, Толстозадый и Тони Кертис были «пустышками».
А вот Жесткий Воротничок подошел идеально: стройный, элегантный мужчина в темно-синем костюме, скромном галстуке и белой рубашке с накрахмаленным воротником, примерно одних лет с Дикштейном. Темные волосы – чуть длиннее, чем принято в его возрасте, – слегка серебрились у висков; туфли явно ручной работы. Вечером объект вышел из офиса и пешком отправился в старый город. На одной из узких мощеных улочек он свернул к таунхаусу и вошел в подъезд. Через две минуты в мансардном окне зажегся свет.
Около двух часов Дикштейн слонялся поблизости. Наконец Воротничок вышел. На этот раз на нем были светлые обтягивающие брюки, а на шее небрежно болтался оранжевый шарф. Волосы он зачесал на лоб, чтобы выглядеть моложе; походка его стала бодрой и упругой.
На рю Дик Воротничок неожиданно нырнул в какой-то неосвещенный подвал. Дикштейн задержался у входа, оглядываясь. Снаружи не было ни табличек, ни вывесок. Спустя мгновение он услышал слабые звуки музыки.
Двое юношей в похожих желтых джинсах прошли мимо него и стали спускаться внутрь. Один из них обернулся и произнес, ухмыляясь:
– Да-да, сюда.
Дикштейн последовал за ними.
Внизу оказался обычный с виду ночной клуб: столики, маленькая танцплощадка, несколько отдельных кабинок и джазовое трио в углу. Дикштейн заплатил за вход, устроился в кабинке и заказал пиво, держа объект в поле зрения.
Он уже догадался, почему здесь царит атмосфера скрытности: это был гей-клуб. Раньше ему не приходилось посещать подобные заведения, и его удивила неожиданная благопристойность. Правда, на некоторых мужчинах виднелся легкий макияж, возле бара тусовалась парочка трансвеститов, а хорошенькая девушка держалась за руки с женщиной постарше. Однако большинство посетителей выглядели вполне прилично – по европейским павлиньим стандартам, да и явных наркоманов не наблюдалось.
Воротничок сидел рядом со светловолосым юношей в двубортном пиджаке бордового цвета. Дикштейн не испытывал никаких особых чувств на эту тему и даже не обижался, когда люди ошибочно принимали за гомосексуалиста его самого, сорокалетнего холостяка. Главное, Воротничок был работником Евратома, которому есть что скрывать.
Подошел официант.
– Ты один, дорогуша?
Дикштейн покачал головой.
– Я жду друга.
Трио сменил гитарист, исполнявший похабные народные песенки на немецком. Большинства шуток Дикштейн не понял, но аудитория покатывалась со смеху. После его выступления несколько пар вышли на танцплощадку.
Тем временем Воротничок положил руку на колено своего спутника. Заметив это, Дикштейн встал и направился к ним.
– Привет! – весело сказал он. – Это вас я видел на днях в Евратоме?
Воротничок глубоко побледнел.
– Я… я… не знаю…
Дикштейн протянул руку.
– Эд Роджерс, – представился он тем же именем, что и Пфафферу. – Журналист.
– Очень приятно, – пробормотал Воротничок, все же сохранив присутствие духа настолько, чтобы не выдать своего имени.
– Ладно, мне пора бежать, – сказал Дикштейн. – Приятно было познакомиться.