Трое
Шрифт:
– До свидания.
Он развернулся и вышел из клуба. На данном этапе этого достаточно: Воротничок понял, что его секрет раскрыт, и перепугался до смерти.
Его вели с самой рю Дик.
«Хвост» даже не делал попыток замаскироваться, держась позади на расстоянии пятнадцати-двадцати шагов. Дикштейн делал вид, что ничего не замечает. Переходя дорогу, он осторожно оглянулся: за ним шел крупный юнец с длинными волосами в потертой кожаной куртке.
Мгновение спустя еще один вышел из тени и загородил ему дорогу. Дикштейн остановился, выжидая. Что все это значит? Кто бы мог за ним следить? И, главное,
В свете уличного фонаря блеснуло лезвие ножа. Сзади подошел «хвост».
– Ну-ка, гомик, давай сюда кошелек, – приказал второй.
Дикштейн вздохнул с облегчением: всего лишь воришки, рассчитывающие на легкую добычу из гей-клуба.
– Только не бейте! Я отдам деньги! – Дикштейн достал бумажник.
– Все давай!
Дикштейн не планировал драться с ними, да и наличные можно легко пополнить, однако потеря документов и кредиток значительно осложнила бы жизнь. Он вытащил купюры и протянул им.
– Документы мне нужны. Возьмите деньги, и я не буду звонить в полицию.
Тот, что зашел спереди, схватил бумажки.
– Забери у него кредитки, – сказал тот, что сзади.
Стоявший перед ним выглядел послабее. Дикштейн взглянул ему прямо в лицо и сказал:
– Не жадничай, сынок, ты уже получил свое.
Он обошел его сбоку и энергично зашагал вперед. Кожаные подметки выбили короткую дробь, и юнец набросился на него сзади.
Выбора не оставалось. Дикштейн резко развернулся, поймал летящую в него ногу и крутанул. Послышался хруст лодыжки; парень взвыл от боли и рухнул наземь. Второй тут же кинулся вперед с ножом. Дикштейн отпрянул, пнул его в голень, снова отпрыгнул и пнул еще раз. Тот сделал выпад; Дикштейн уклонился и пнул его в то же самое место. Снова раздался хруст, и второй улегся рядом с первым.
Дикштейн постоял над ними, чувствуя себя родителем, чьи дети расшалились так, что пришлось их отшлепать. «Вот зачем вы меня вынудили?» – с грустью подумал он. И правда, всего лишь дети: пожалуй, не больше семнадцати. Правда, довольно испорченные, раз охотятся на гомосексуалистов, но ведь и он занимался ровно тем же.
Лучше всего завтра же уехать из города.
Работая на местности, Дикштейн старался как можно реже выходить из отеля, чтобы не попадаться на глаза. Так недолго было и спиться, хотя он себе этого не позволял – алкоголь притуплял бдительность, да и желание возникало не всегда. Большую часть времени Дикштейн проводил, сидя перед мерцающим экраном телевизора или выглядывая из окна. Он не гулял по улицам, не сидел вечерами в баре отеля и даже еду заказывал исключительно в номер. Однако всякой предосторожности есть предел – невозможно превратиться в человека-невидимку. В лобби отеля Дикштейн наткнулся на старого знакомого.
Он собирался выселяться и уже протянул администратору кредитку на имя Эда Роджерса, как вдруг позади него кто-то воскликнул по-английски:
– Кого я вижу! Нат Дикштейн собственной персоной!
Именно этого он всегда и боялся. Всякий агент, работающий под прикрытием, живет в постоянном страхе перед случайной встречей с человеком из прошлого. Отсюда и ночные кошмары с криками полицейских: «Попался, шпион!» И как всякий агент, он был подготовлен к такому повороту событий. Железное правило гласит: «Никогда не сознавайся!» В школе их заставляли отрабатывать этот прием. Тебе говорят: «Сегодня ты – Хаим Мейерсон, студент» и тому подобное;
Дикштейн действовал согласно инструкции. Сперва он поднял глаза на администратора, который в этот момент оформлял его выселение под фамилией Роджерс. Тот никак не отреагировал: то ли не понял, то ли не расслышал, то ли ему было все равно.
Дикштейн натянул на лицо извиняющуюся улыбку и обернулся.
– Боюсь, вы ошиблись… – начал он по-французски.
И осекся.
…Платье Эйлы было задрано до пояса; раскрасневшись от удовольствия, она жадно целовала Хасана.
– Это и правда ты! – сказал Ясиф Хасан.
Под влиянием внезапно нахлынувшего воспоминания двадцатилетней давности Дикштейн потерял контроль над собой и совершил самую большую ошибку за всю свою карьеру. Он растерянно уставился на араба и промямлил:
– Господи, Хасан!
Тот улыбнулся и протянул руку.
– Когда же мы виделись последний раз? Пожалуй, лет двадцать назад!
Дикштейн механически пожал протянутую руку, осознавая свой промах, и попытался сосредоточиться.
– Да, наверное… Что ты тут делаешь?
– Я тут живу, а ты?
– А я как раз уезжаю. – Единственное, что он мог сейчас сделать, – это убраться поскорее, пока не стало еще хуже. Администратор протянул ему счет. Он нацарапал на бумаге «Эд Роджерс» и демонстративно взглянул на часы. – Черт, пора на самолет.
– Моя машина как раз у входа, – сказал Хасан. – Я тебя подвезу. Нам обязательно нужно поговорить.
– Я заказал такси…
Хасан повернулся к администратору и протянул ему мелочь.
– Отмените такси и передайте шоферу за беспокойство.
– Но я и правда спешу… – попробовал возразить Дикштейн.
– Так пойдем скорей! – Хасан подхватил его чемодан и вышел.
Дикштейн последовал за ним, чувствуя себя беспомощным идиотом.
Они сели в потрепанный спортивный автомобиль. Наблюдая за Хасаном, выруливающим из-под знака «Стоянка запрещена», Дикштейн отметил, что тот изменился – и дело не только в возрасте. Седина в усах, расплывшаяся талия, низкий голос – все это, конечно, предсказуемо, однако появилось что-то еще. Хасан из прошлого выглядел как типичный аристократ: вальяжный, хладнокровный, слегка скучающий в среде буйной молодежи. Теперь же его заносчивость исчезла, он стал похож на свою машину: слегка потрепан жизнью, немного суетлив. С другой стороны, Дикштейн еще тогда сомневался, не была ли поза надменного аристократа результатом тщательной работы над собой.
Смирившись с последствиями своего промаха, Дикштейн попытался определить масштабы катастрофы.
– Так ты теперь живешь здесь? – спросил он.
– Тут европейский филиал моего банка.
«Может, он все еще при деньгах», – подумал Дикштейн.
– А что за банк?
– Ливанский банк «Сиде».
– Почему именно в Люксембурге?
– Это крупный финансовый центр, – ответил Хасан. – Здесь находятся Европейский инвестиционный банк и Международная фондовая биржа. А ты-то как?