Трофейщик

Рыбин Алексей Викторович

— Ну, у меня, к сожалению, опыт большой. И потом, связи, по работе там, то, се… Помогают люди.

— А вы где работаете, если не секрет?

— Отчего же секрет — никаких секретов. В КГБ работаю.

— Что, серьезно? — Брови Алексея резко взлетели и почти исчезли под черной челкой. — А кем? Подождите-ка, так ведь КГБ уже нет — ФСБ, вы имеете в виду?

— Да я много лет уже в КГБ. Не удивляйтесь, Алеша, во-первых, голову всей стране журналисты заморочили, что в КГБ все в страшном секрете. Ничего подобного. Обычные люди работают, такие же, как все остальные, так же пьют,

едят, спят, женщин любят. И работа там тоже разная — не только то, о чем в газетах пишут. Я уж не говорю о книгах — столько туфты откровенной сейчас издают, тошно просто становится. А что касается меня, то я — обычная мелкая сошка. Работа канцелярская, скучная. Но связи есть, в жизни очень много я через эти связи получил. Правда, не только хорошего, но все же… А ФСБ, КГБ… Что ты думаешь, название другое, так и люди другие? Куда же все кагебешники подевались? Да никуда. Все на своих местах сидят. Так что работаем спокойно на благо. И зря люди боятся — меньше нужно было «Огонек» читать в свое время. Вот уж, действительно, желтая пресса. У нас — «Смена», в Москве — «Московский комсомолец» — ужас, что пишут. Обидно мне бывает — у нас тоже всякой сволочи много, но я думаю, что в этой самой «Смене» или «Огоньке» процент такой же. Что же они всех под одну гребенку… Посмотрел бы я, что все эти журналисты и редакторы без КГБ делали.

— А ты чем занимаешься? — спросил Сергей после короткой паузы, сделав несколько глотков из чашки. — Вот тебе вопрос по моей специальности. — Он слегка усмехнулся. — И выброси ты из головы всю эту чепуху про КГБ. Договорились?

— Да я запросто. У меня тоже свое мнение на этот счет. Я так — мыкаюсь пока. Универ закончил, филфак, сейчас вот в театре — машинистом сцены. Это тоже временно все, хотя работа нормальная, ребята клевые. Не знаю… Живу просто. Стараюсь другим не мешать и жить, просто жить. Столько в мире есть хорошего, хочется все посмотреть, потрогать, попробовать. Боюсь где-то замкнуться и всю жизнь просидеть в какой-нибудь конторе — хотя бы профессором в университете. Насмотрелся я на них, бедняг.

— Ну, это и в мой огород камешек. Я ведь тоже всю жизнь на одном месте, в одном кабинете сижу. Так что и меня пожалей.

— Ну, вы извините, но если так, то по большому счету и вас тоже жалко.

— Мне самому себя жалко. Мне бы твои годы — так меня бы здесь уже и вовсе не было. Теперь-то завяз здесь, привык, врос в землю. Даже в отпуск не езжу никуда, хотя мог бы. Сижу в Питере. Не хочется ничего. Иссяк источник.

— Ну, так уж и иссяк. Вам, простите, сколько лет?

— Мне? Да много мне лет, много. Что, трудно определить? Ты же с кагебешником разговариваешь, х-хе. — Сережа опять невесело хмыкнул и прикурил потухшую папиросу. — Да, я бы на вашем месте валил бы отсюда как можно дальше. На другое полушарие. А то Европа уже почти вся загажена — соцлагерь-то разлагается, гниль расползается. А в Америке, например, можно устроиться. Туда еще не скоро эта мерзость докатится. Доползет, конечно, но на ваш век жизни там вполне хватит. Не думал ты об этом?

— Вы так говорите, как будто в разведчики меня вербуете. Да думал, конечно, но что-то не надумал. У меня здесь столько друзей, все меняется,

интересно здесь жить. Мне, кстати, нравится, как дело поворачивается. По-моему, все будет нормально. Бандиты здорово зверствуют, но это уж, извините, ваша работа. Так что, если КГБ и милиция нам помогут, мы и тут нормально поживем. Я не прав?

— Нравится тебе, значит? А мне вот не нравится. Ничего здесь не будет хорошего. Народ беспомощный совершенно и безмозглый. Безвольный, беспринципный. Достаточно «без»? Могу еще. Все будет подтверждено примерами. Хочешь?

— Хм. Ну, я ведь тоже — народ…

— И я — народ. И Люда — народ. И все мы такие, как я описал тебе. Просто про себя не хочется никому конкретно нелицеприятные вещи рассказывать. Я же не говорю, что плохие люди — нет, масса хороших есть. Масса даже замечательных. Но совершенно все бессильные. Как овечки. Ты не согласен? Ладно, Алеша, извини меня — все это бред. Устали все сегодня — такой сумасшедший день… Катя-то спит?

— Куда там… Сейчас позову ее — вместе кофе попьем. — Алексей встал и направился в сторону комнаты, но столкнулся с идущей навстречу Катькой.

— Ну что, полуночники? Ложились бы… Ой, а мне можно кофе?

— Присаживайтесь, Катя, с нами. — Сережа пододвинул к ней чашку. — Что же все-таки с Толиком случилось? У вас нет никаких соображений?

— Да черт его знает. Можно папироску? — Алексей взял протянутую ему беломорину. — Спасибо. Не знаю. Врагов у него не было, по крайней мере, я не знал. А он мне все рассказывал. Он вообще скрывать не умел ничего. И врать не умел. Черт знает, что такое!

— Катя, вы как себя чувствуете? — Сережа, казалось, не слушал Алексея. Он по-прежнему без выражения смотрел на лицо его подруги, и она, поймав его взгляд, внутренне съежилась — что-то было в нем нечеловеческое, безжизненное. Но сидящий напротив Сережа был живым, на лице его играли мускулы, подрагивали губы, веки время от времени моргали, глаза же смотрели из прошлого, они не существовали в настоящем, жили совершенно отдельно от всего остального.

— Нормально, а что?

— Нормально? Мне кажется, вы больны. Вы уж извините меня, Катя. Я вообще-то врач. Точно все хорошо?

«Телепат какой-то», — с неприязнью подумала Катя.

— Да ничего, ничего. Я просто не спала совсем, устала. Как и вы, наверное.

— Да, да, понимаю. Ладно. — Сергей Андреевич неуклюже поднялся с табуретки. — Пойду я домой, пожалуй. Люда спит. Вы здесь остаетесь?

— Да, переночуем. А не поздно вам идти? Куда вам ехать? Мосты развели уже.

— Недалеко мне. На Черную речку. Дойду потихоньку. Ну, держитесь, ребята. — Он протянул Алексею руку. — Катя, до свидания. Не болейте.

Дверь за собой Сергей Андреевич закрыл так тихо, что Алексею и Кате еще некоторое время казалось, что странный Сережа все еще здесь, и они молчали, дожидаясь возможности остаться наедине.

— Ну, как он тебе теперь? — наконец поинтересовался Алексей. — Все кажется странным?

— Не то слово.

— Вот, понаблюдал настоящего гебешника. Надо с ним поближе познакомиться. Может, пригодится в жизни.

— Откуда ты знаешь, что он гебешник?

— Сам сказал.