Трофейщик
Шрифт:
— А еще я ненавижу телевидение. Все мысли из людей высасывает, все чувства. Только инстинкты оставляет. Посмотрит семейная чета сначала сериал, потом «Угадай мелодию», потом «Время», потом какой-нибудь мудацкий фильм, пожрет, и в койку. Потрахаются, похрапят, и на работу. Придут домой, а там опять сериал.
— А я политику ненавижу. Вернее, политиков. Все уроды, все за деньги готовы сто атомных бомб взорвать.
— А я ненавижу, когда на сцене поют под фонограмму. Выйдут на сцену и ходят по ней взад-вперед. Называются —
— А я публику ненавижу, которая на эти концерты ходит. Полные мудаки.
— А я ненавижу китайские компакт-диски.
— А я — плацкартные вагоны.
— Ага, еще когда в вагонах мужики и тетки переодеваются в старые тренировочные…
— Точно! А еще бардов ненавижу. Бардовщину бесполую, с тихой печалью…
— Тихой, светлой!
— …светлой печалью в глазах…
— А я балет ненавижу…
— А я — оперу…
— А я…
Они уже хохотали в голос. Гена забыл про боль в ногах и шел, смешно подпрыгивая при каждом новом — «ненавижу». Так они поравнялись с Гостиным двором.
— Смотри, Ленка, все еще стоят.
Возле входа в метро и дальше, к Думе, стояли разрозненные кучки людей в темной одежде, с бородами, в шляпах и кепках, с пачками газет и листовок в руках. Высокий крепкий старикан в одной из кучек, седой, с длинными буденновскими усами, держал в руках большое красное знамя на длинном древке. Лица у всех были суровые или просто серьезные, никто не шутил, не смеялся. Они занимались, видимо, делом чрезвычайной важности и ответственности, тут было не до шуток.
— Слушай, а чего они всегда такие смурные? — спросил Гена. — Ты не задумывалась?
— А чего тут думать — все понятно. Родину спасают.
— Да, я тоже так думаю. Спасают. От нас с тобой.
— Ну да, точно. Что меня больше всего раздражает, это их одежда. Смотри — толпа вокруг вся разноцветная, а они все в черном. Как один. Это у них что — траур по Советскому Союзу, что ли?
— Геночка, да у них и в Советском Союзе всегда такой же траур был. Закомплексованные они, зажатые. Боятся ярких красок.
— Да уж.
Лена была одета в те же кожаные шорты и широкую майку, на этот раз красную, которая еле-еле прикрывала ей грудь. Под злобными взглядами суровых газетчиков они пошли дальше в сторону Адмиралтейства.
— Как их твой наряд зацепил, — заметил Гена. — Коррида просто — на твою майку рогами своими так и поводят, глазами сверкают, зубами скрежещут…
— Ну, они ведь тоже люди, — усмехнулась Лена.
Когда они наконец дошли до дома, где жила Лена, оба уже чувствовали усталость от двенадцатичасовой прогулки. Войдя в квартиру, Лена стянула с себя майку, оставшись в одних шортах, сбросила кроссовки и повалилась на тахту.
— Пять минут отдыха. Ох, замучил ты меня, Гена, давно я столько не ходила.
— Я тоже. — Гена плюхнулся рядом с ней и положил руку на ее маленькую холодную грудь. — Класс! Отлично денек провели. Слушай, — он вскочил, — я есть
— О-о-ой, иди сам посмотри, я пошевелиться не могу.
Через десять минут Гена принес на подносе кофе и кучу бутербродов с сыром — больше ничего у Лены не оказалось. Они ужинали лежа, первые минуты молчали, набив рты и прихлебывая горячий кофе.
— Смешной парень этот ваш Леша, — сказала Лена, прожевав наконец бутерброд. — Спокойный вроде, а лихость в нем чувствуется внутренняя, удаль такая молодецкая.
— Чего это ты вспомнила?
— Да так. Мы-то с тобой — уставшие циники, в сущности. А он еще непуганый, молодой, красивый. Жалко, если-обломает его жизнь.
— Говорил я ему — оставался бы в Штатах, скажи, Ленка, правильно ведь?
— Да правильно, конечно. Загнется он здесь. Или в бизнес уйдет — станет скучным, женится, начнет дачи себе строить, с друзьями рассуждать, какой цемент крепче, какая краска лучше… Тоска.
— Слушай, Лен, а расскажи, как ты хиппи была. Я тебя не встречал тогда, а тусовался-то во всех местах.
— Не обращал внимания, наверное. А вообще, я больше по стране ездила, в городе долго не сидела. В Москве жила некоторое время, в Таллине, в Риге. Зимой в Азию моталась, где потеплее. А в ГБ меня начали таскать, когда дружок мой уехал. Кстати, тоже в Америку. Женился, фиктивно, конечно, и уехал. Повезло ему — тогда с этим сложно было, да ты и сам знаешь.
— Да уж помню, как же…
— Ну вот и начали — как да что… А потом, видимо, менты указание получили, на улице стали прихватывать без конца, знаешь, как в анекдоте — то сидишь не так, то свистишь не так… Ну, я и затаилась. А Коля мне до сих пор пластинки шлет…
— А родители у тебя, прости, живы?
— Да живы, конечно. Просто у нас квартира большая была, мы ее разменяли — вот комната мне выделена. Я же девушка взрослая. — Лена улыбнулась.
— А ты-то в Штаты не собираешься, к Коле своему?
— Как же, конечно, собираюсь. Но ты не бойся, Гена, я на месяцок съезжу да и вернусь. Так что не успеешь соскучиться.
— Ну, слава Богу. А я-то уж разволновался, разнервничался, распсиховался… — Лена не дала ему договорить, обняв и повалив на тахту.
IV
Алексей очнулся оттого, что почувствовал холод. Открыв глаза, он понял, что в лицо ему кто-то плеснул холодной водой. Прямо перед ним была стена, оклеенная зелеными выцветшими обоями. Алексей понял, что сидит на стуле, и попробовал встать, но оказалось, что ноги его привязаны к ножкам, а руки схвачены за спинкой стула. Голова сильно болела, особенно затылок, и было сложно повернуть ее и посмотреть, что же происходит за спиной, — там слышались шаги, возня, шорохи и чье-то дыхание, но те, кто был в комнате, молчали, только ходили, что-то переставляли с места на место, покашливали, сопели.