Тропа предела
Шрифт:
Старый Вождь обернулся к Королю, не выпуская весла.
— Отчего не смеешься ты, сказавший слово смеха? — он улыбался. — Не прощаются, вставшие на Тропу Предела, ибо путь этот — Бессмертие!
ЭПИЛОГ
Остров Британия, Дикий Лес,
окрестности замка Галава
начало осени года 499 от Р.Х.
Мальчик легко взбежал по заросшему вереском склону,
На вид ему было всего лет девять, вряд ли больше. В потрепанной, хотя и добротной, одежке, с разлохмаченными волосами он мог бы показаться сыном какого-нибудь зажиточного крестьянина, если бы не кожаный пояс с бронзовыми бляхами и короткий кинжал в ножнах.
Глядя на раскинувшийся у его ног бесконечный лес, на вершины гор вдали на севере, на крыши замка за лесом, на вересковые холмы, за которыми где-то далеко на западе лежало море, он вдруг очень остро ощутил свою причастность этому миру; более того — ему показалось на мгновение, что весь этот огромный мир принадлежит ему, как и он сам принадлежит этому миру.
Вышедшее из-за облака солнце коснулось его светлых волос, расцветив их неярким северным золотом; легкий порыв ветра разметал их, словно шутливо провел по голове великанской ладонью.
Мальчик улыбнулся и, повернувшись назад к склону, принялся искать вход.
Этот вход в скалу он заметил еще несколько дней назад, но до сих пор у него как-то все не было времени забраться сюда и посмотреть, что здесь такое. Он спрашивал о входе в замке у Эйна-лесничего, но тот лишь пожал плечами, сказав, что никаких пещер в окрестностях Галавы нет. Это было странно — Эйн знал все, что только можно было знать про здешние леса и холмы, — и еще больше разжигало любопытство.
Сейчас вход, который мальчик видел однажды снизу, отыскался почти сразу; это была совсем небольшая — по грудь взрослому мужчине — дыра в скале, прикрытая сверху огромным камнем. Мальчик пригнул голову и шагнул внутрь.
Внутри было тихо. Падающий от входа свет позволял видеть низкий коридор, уходящий куда-то вглубь горы. Мальчик постоял немного, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку, и прислушиваясь, потом пошел вперед.
Уже через несколько шагов коридор свернул в сторону, стал чуть наклонным; мальчик удивился тому, что в подземелье не стало темнее. Он остановился, оглядывая стены, и в тишине, не нарушаемой звуком его шагов, услышал слабый шелест, доносящийся откуда-то из глубины горы. Стало жутковато и.… еще более интересно.
Он прошел еще немного — ход снова повернул — и за поворотом опять остановился. Теперь шелест стал громче, явственнее, в нем четко слышался некий ритмичный узор. Он напоминал теперь… шум далекого прибоя.
Шагов через десять мальчик увидел новый поворот, резко уводящий куда-то вправо. Из-за поворота доносился тихий шум моря, и лился, казалось, странный жемчужный свет с едва различимым розовым отблеском — как цвет яблонь в конце весны. Мальчик
Мальчику стало страшно. Он достаточно слышал жутких историй о злых духах, что скрываются в недрах волшебных холмов. Надо было убегать, пока духи не закрыли выход из горы, не сделали его пленником навсегда…
Но что-то удержало его. Быть может, — шум моря, которое он видел лишь пару раз в жизни и о котором мечтал; быть может, — тот яблоневый оттенок в лившемся из-за поворота свете: он почему-то очень любил ту пору, когда яблони в замковом саду покрывались чуть розоватой жемчужной пеной цветков. А может быть, удержало его мелькнувшее воспоминание о том миге, когда он, стоя на склоне горы, почувствовал себя хозяином всего этого мира…
Так или иначе, но, затаив от страха дыхание и стиснув у пояса рукоять кинжальчика, он шагнул за последний поворот.
Почему последний? Он сам не знал потом, почему именно так — последним (или первым, какая разница?) — остался у него в памяти этот шаг.
Было море — огромное, темно-синее у горизонта и изумрудное у берега, и ярко-желтый песчаный берег, заросший соснами; мелкий гравий шелестел в полосе прибоя. И где-то далеко стоял у берега огромный корабль. Мальчик вздохнул почему-то и пошел к кораблю.
Тот был воистину велик, — мальчику никогда не доводилось таких видеть, и он даже не думал, что можно построить такое большое судно. Нос и корма его, задранные к небесам, были покрыты искуснейшей резьбой и изукрашены золотом, хрусталем и красной краской. Такая же резная полоса шла вдоль всего борта по привальному брусу. Ни флага, ни вымпела не было на высокой мачте.
Когда мальчик подошел, оказалось, что корабль стоит у длинной уходящей в море гряды валунов, с которой на борт у носа была перекинута широкая доска. Заколебавшись на мгновение, мальчик шагнул на сходни и поднялся на борт.
Картина, открывшаяся ему, была одновременно удивительна и ужасна. По всей длине корабля вдоль бортов лежали — все в разных позах — могучие воины в полном вооружении, с искрами драгоценных камней и золотых украшений в волосах, на одежде и на оружии, с копьями под руками и с палашами у поясов. Небольшие щиты, украшенные белой и красной бронзой, лежали у их колен.
Мальчик замер, подумав на мгновение, что попал на корабль, полный мертвецов. Но кто-то из воинов вздохнул, кто-то пошевелился, и мальчик с облегчением понял, что все они спят.
Какое-то движение на другом конце судна, у самой кормы, привлекло его внимание; он взглянул, резко повернувшись, и увидел сидящего у рулевого весла седого воина, плечи которого были покрыты алым плащом.
— Подойди, мальчик, — голос, прозвучавший совсем, казалось бы, негромко, охватил, наполнил весь огромный корабль, всю тишину побережья, всю перевернутую чашу ярко-синего неба.
И мальчик пошел — через весь корабль, словно через двойной строй спящих воинов: они и во сне казались торжественно сосредоточенными.