Троя

Симмонс Дэн

— Скажи, он пожрал уже всех людишек твоего мира?

— Не всех. Пока что. — Маг указывает посохом на каменные изваяния собственной головы. — Понравилось тебе жить под надзором, рукастый?

Существо насмешливо фыркает морской водой и слизью.

— Ничего, пускай зеленые человечки еще поработают; потом я нашлю цунами, чтобы утопить их без остатка, а заодно и все твои жалкие шпионские изображения.

— Так почему бы не сделать это прямо сейчас?

— Ты ведь знаешь, я могу, — ухитряется без голоса рявкнуть мозг.

— Знаю,

негодяй, — кивает Просперо. — Но, истребив эту расу, ты превысишь меру своего же злодейства. Они близки к совершенству, они — воплощенная верность и сострадание, причем не переделаны из готового материала, как местные божки, появившиеся в мире по твоему чудовищному капризу, а созданы мной от начала и до конца. Зеки — мое творение.

— Тем слаще будет их истреблять. Что проку от бессловесных ничтожеств, хоть и умеющих вырабатывать хлорофилл?

— Может, у них и нет голоса, — говорит старец, — но и немыми человечков не назовешь. Эти существа общаются при помощи генетически измененных блоков информации, передаваемой при касании на клеточном уровне. Когда же нужно поговорить с кем-то извне, один из их расы по доброй воле предлагает чужаку свое сердце, после чего умирает как индивид, но поглощается другими, а значит, продолжает жить. Это так прекрасно.

— Manesque exire sepulcris, [48] — беззвучно шипит многорукий Сетебос. — Ты попросту вытащил мертвецов из могил. Заигрался в Медею… [49]

48

«…и выходят могильные тени…». Овидий, «Метаморфозы».

49

Медея — величайшая волшебница греческих мифов, которой приписывалась божественная сила оживлять мёртвых.

Внезапно мозг поворачивается на ходячих руках и мгновенно выбрасывает ладонь поменьше на целых двадцать метров от себя. Серовато-белесый кулак ударяет первого попавшегося зека, пробивает грудную клетку, хватает плавучее зеленое сердце и вырывает его наружу. Безжизненное тело валится на песок. Внутренние соки растекаются по берегу изумрудной лужей. Другие МЗЧ торопятся преклонить колени, чтобы впитать в себя клеточную сущность погибшего.

Сетебос втягивает змееподобную руку обратно, выжимает сердце досуха, как люди выжимают воду из губки, — и с презрением отбрасывает прочь.

— Пусто, как и в его голове. Ни голоса, ни послания.

— Да, для тебя там ничего нет, — соглашается Просперо. — Зато я получил важный урок: никогда не говори открыто с врагами. От этого страдают остальные.

— Так уж им на роду написано. Для того мы их и насоздавали.

— Пожалуй, мы желали, держа в руках колки от струн душевных, настроить их сердца на свой любимый лад. Увы, твои создания нарушили все законы, Сетебос. Особенно Калибан. Вкруг моего державного ствола обвился он, как цепкая лиана, и высосал все соки…

— На то он и рожден.

— Рожден? — Маг приглушенно смеется. — Распутная ведьма исторгла его из грязного чрева для самой роскошной жизни — среди жаб, жуков, нетопырей и свиней, когда-то бывших людьми. Поганый выродок

ехидны готов был обратить всю мою Землю в гадкий хлев, а ведь я принял вероломную тварь как человека. Ублюдок жил со мной. Из жалости я взял на себя труд о нем заботиться. Невежественный, дикий, он выразить не мог своих желаний и лишь мычал, как зверь. Я научил его словам, дал знание вещей, показывал все истинные свойства людского рода… И что за пользу это принесло мне, или миру, или лживому рабу?

— «Свойства людского рода». — Сетебос плюется слизью, руки его делают пять шагов вперед, и грозная тень, надвинувшись, падает на старика. — Я научил его силе. Ты дал ему боль.

— Когда это порождение тьмы, забывшись, принялось вести себя по-зверски, изрыгая лишь гнусную брань, я по заслугам заточил его в скалу, где мое подобие годами составляло ублюдку единственную компанию.

— Столетиями, лживый маг. Ты изгнал мое дитя на орбитальный метеорит, послав туда же одну из своих голограмм, чтобы кусать и мучить…

— Терзать? О нет. Но если тухлое земноводное не подчинялось приказам, я насылал на него корчи, заставлял все кости ныть, и мерзкий так ревел от боли, что пугал зверей, попрятавшихся в логовах на орбитальном острове. Так и поступлю снова, едва лишь отловлю проклятое отродье.

— Поздно, — фыркает существо и пристально смотрит на старца в синих одеждах всеми парами немигающих глаз. Бесчисленные пальцы подергиваются и колышутся в воздухе. — Ты сам сказал, что мой достойный сын, моя утеха, выпущен из темницы на волю. Не сомневайся, я об этом знал. И даже скоро навещу его. Вдвоем, а также заодно с тысячами маленьких калибано, которых ты был так любезен создать, когда еще жил среди постлюдей и желал добра своему обреченному миру, мы дружной семьей возьмемся за жалкий зеленый шарик и превратим его в гораздо более приятное место.

— В болото, ты хотел сказать? — качает головой маг. — В гнилую топь, наполненную вонью, и гнусными тварями, и всякой нечистотой, и всякой заразой, что паром подымается с трясины глухих болот, и горечью падения Просперо.

— Да. — Огромный мозг начинает приплясывать на длинных руках словно под звуки неслышной собеседнику музыки или радостных криков.

— Тогда Просперо не должен пасть, — шепчет волшебник. — Никак не должен.

— Ты сдашься, маг. Что ты такое? Лишь намек на тень пустого призрака ноосферы, воплощение бездушного, бесцентрового пульса никчемной информации, бессвязный лепет расы, давно уже обветшавшей и впавшей в слабоумие; кибернетически сшитый газ, выпущенный чьим-то задом на ветер. Падешь, и не надейся. Да еще потянешь за собой биологическую шлюху Ариэль.

Старец поднимает посох, желая ударить чудовище, но тут же опускает и опирается на него, точно вдруг лишился последних сил.

— Она по-прежнему добрая и верная служанка Земли. Ариэль никогда не покорится ни тебе, ни гадкому исчадию ада, ни синеглазой карге.

— Зато послужит нам своею смертью.

— Она и есть Земля, негодяй, — возмущенно выдыхает Просперо. — Моя любимая обрела полное сознание от ноосферы, которая тесно вплелась в биосферу планеты. Готов ли ты уничтожить целый мир, чтобы упиться гневом и тщеславием?