Троя
Шрифт:
— А, — говорит профессор классической литературы. — Что же он тебе сказал?
Одиссей обращает на схолиаста темные очи.
— Да вот расспрашивал о своем первенце, Неоптолеме, побеждает ли мальчишка в битвах у стен Илиона.
— И что ты ответил?
— Что не имею об этом понятия. Дескать, судьба увлекла меня далеко от священной Трои прежде, чем его сын появился на поле брани. Пелиду мой ответ пришелся не по нутру…
Хокенберри понимающе кивает. Ему хорошо знаком вспыльчивый нрав быстроногого.
— Ну, я постарался
— Правда?
Вино оказалось не просто хорошим, а превосходным. Горячие струи разбегаются по внутренностям, и чудится, схолиаст по-прежнему парил бы под куполом, даже если бы нечаянно вернулась обычная гравитация.
— Ага. Он велел мне засунуть и славу, и вечные песни поглубже в задницу.
Ученый давится смехом, изо рта вылетают пузырьки и мелкие бусины красного вина. Хокенберри пытается отмахнуться от них, но красные шарики лопаются, обагрив его пальцы липкой жидкостью.
Сын Лаэрта не отрывает задумчивого взора от звезд.
— Призрак Ахилла заявил мне вчера, что предпочел бы за ничтожную плату вечно батрачить на безнадельного бедняка и по десять часов на дню пялиться в зад неповоротливому быку, натирая на руках мозоли не рукоятью меча, но грубой сохой, нежели оставаться первым героем в Аиде или даже царить среди бездыханных теней, простившихся с жизнью. Стало быть, не понравилось ходить в мертвецах.
— Да уж, — хмыкает Хокенберри. — Я так и думал.
Одиссей выписывает сложный пируэт, хватается за спинку стула и смотрит на схолиаста.
— Ни разу не видал, как ты сражаешься, сын Дуэйна. Ты вообще когда-нибудь принимал участие в битвах?
— Нет.
Лаэртид кивает.
— Вот это правильно. Это мудро. Предки твои, должно быть, были сплошь философами.
— Отец у меня воевал, — неожиданно выпаливает ученый.
И сам поражается воспоминаниям, нахлынувшим на него впервые за долгие десять лет второй жизни.
— А где? — осведомляется грек. — Назови место битвы. Возможно, мы встречались.
— Окинава, — произносит Хокенберри.
— Не слыхал о таком сражении.
— Отец остался в живых, — говорит профессор, чувствуя, как у него перехватывает горло. — Он был очень юным. Всего девятнадцати лет. Служил в морской пехоте. В том же году он вернулся домой, а я родился тремя годами позже. Отец никогда не распространялся на эту тему.
— Никогда? — недоверчиво переспрашивает Одиссей. — Не хвастал подвигами, не рассказывал родному сыну о войне? Тогда неудивительно, что ты вырос философом, а не бойцом.
— Он вообще не упоминал о тех событиях, — качает головой ученый. — Я только и знал, что папа когда-то сражался. И лишь много лет спустя раскопал кое-какие сведения. Прочел давние рекомендательные послания
Ахеец не проявляет любопытства, услышав о загадочных наградах. Вместо этого герой изрекает:
— Достойно ли твой отец показал себя на поле брани, сын Дуэйна?
— Думаю, да. Двадцатого мая тысяча девятьсот сорок пятого года он дважды был ранен в течение одной лишь битвы за место под названием Шугар-Лоаф-Хилл на острове Окинава.
— Не знаю такого острова.
— Ну да, это же очень далеко от Итаки, — поясняет Хокенберри.
— И много людей там было?
— На стороне отца — сто восемьдесят три тысячи, готовых ввязаться в бой. — Теперь и схолиаст внимательно глядит на звезды. — Более тысячи шестисот кораблей доставили его армию к берегам Окинавы. Их поджидали сто десять тысяч неприятелей, окопавшихся в скалах, в пещерах и среди кораллов.
— А город для осады? — С начала разговора в глазах Одиссея впервые появляется интерес.
— Настоящий город? Нет… — отвечает ученый. — Это было всего лишь одно сражение в большой войне. Враги собирались убивать наших людей, чтобы не отдавать в их руки родную землю. А кончилось тем, что наши люди принялись убивать их всеми доступными средствами: заливали пещеры огнем, погребали островитян заживо. Товарищи моего отца лишили жизни более ста тысяч японцев из ста десяти тысяч. — Хокенберри отхлебывает вина. — Видишь ли, нашими противниками были японцы.
— Блестящая победа, — одобряет сын Лаэрта.
Собеседник издает неопределенный звук.
— Ты здесь называл цифры, — произносит аргивянин. — Армия, корабли… Совсем как наша осада Трои.
— Да, очень похоже, — соглашается схолиаст. — Особенно что касается жестокости схваток. Рукопашные, днем и ночью, под дождем и в грязи…
— Но твой отец вернулся с богатой добычей? Золота привез, красивых наложниц?
— Только самурайский меч — клинок, принадлежавший вражескому офицеру. Правда, он так и не достал трофей из чемодана, чтобы показать мне.
— Должно быть, многие из его товарищей отлетели в глубины Аида?
— Американцев, если считать сражавшихся и на море, и на суше, погибло двенадцать тысяч пятьсот двадцать. — Тренированный ум исследователя и сердце сына без труда подсказали нужные цифры. — Ранения, опять же с нашей стороны, получил тридцать три тысячи шестьсот тридцать один человек. Вражеская армия, как я уже говорил, потеряла сто тысяч убитыми, многие тысячи были похоронены заживо или сгорели в пещерах и норах, куда они зарылись, чтобы дать отпор.