Трупоукладчик

Валяев Сергей

Сидели долго — солнышко, спугнув туманные стада огромных животных, похожих на слонов, окрасило окрестности приятным, багровым светом. Когда это произошло, мы увидели. Метрах в ста от нас. И шпал. Домик, аккуратненький, с рюшечками на окошках. Домик-пост.

Надо ли говорить, что расстояние в сто метров по шпалам «конь» с наездником-жокеем преодолели с новым для этой таежно-железнодорожной магистрали рекордом.

Уф! Ворвавшись в теремок и едва его не развалив до фундамента, мы обнаружили на плите закипающий чайник времен ссылки Владимира Ильича в эти края, буханку хлеба, кусок масла и вареную

колбасу.

Что тут говорить — через мгновение мы уже чавкали на всю округу, позабыв о личной безопасности. О хлебушек! О, колбасно-бумажное наслаждение! Однако голосистый окрик привел нас в чувство:

— Руки вверх!

Бедняга Кото подавился колбасной шайбой, а я осторожно оглянулся, выполняя, разумеется, команду. На пороге воинственно стояла девка-молодуха в телогрейке и кирзовых сапогах. С кремневой берданкой. Кустодиевский маленький вертухай. Пасть от которого — честь и удовольствие.

— Хр-р-р, — между тем мучился колбасой Кото.

— Да, еп`ни ты его! — сострадала деваха.

Я выполнил просьбу дамы — Котэ замолчал. Навсегда. (Шутка.) Последовал строгий вопрос:

— Кто такие? Диверсанты?

— Нэ, красавица, — с акцентом зачавкал мой товарищ. — Мы это… геологи…

— Чего? — хмыкнула дева поста № 1456-А79. — Хреновики вы из горы Ртутной, а?

— Ага, — признался Кото. — А откуда знаешь, красавица? — Кажется, мой друг влюбился. С первого взгляда.

— Да по порткам. — Молодуха поставила ружьишко, как швабру в угол. Ну, чего, граждане хорошие, будем знакомиться? Я — Фрося, а вы?.. — И вскрикнула: — Ой, чего это с ножками твоими, бедолажный мой?! — Кажется, деваха тоже влюбилась. С первого взгляда. А быть может, со второго.

…Через час я уже любовался природой дикого края. Из товарняка Владивосток-Москва, груженного стратегическим сырьем: сеном и лесом. Видимо, Фрося являлась министром путей сообщения и, выбрав самый удобный и самый скорый поезд на столицу, остановила его на своем полустанке. Без проблем. Легким мановением ручки с алым флажком. Пока она вела светскую беседу с машинистом, я с провиантом загрузился в огромный вагон СВ, забитый тюками прошлогодней травы. Когда составчик тронулся, я увидел, как Котэ отмахивает мне из окошка с рюшечками. С легким сердцем я отмахнул ему, счатливчику. Он сразу угодил в решительные, хозяйственные руки, которые принялись его лечить народными средствами.

И поэтому уезжал с легкой душой и приятными чувствами. Да-да, приятно, черт подери, быть свидетелем большой, многогранной, диковатой любви между современными Дафнисом и Хлоей.

Никогда не подозревал, что человек способен дрыхнуть несколько суток на буквально чугунном колесе железнодорожного вагона. Такой человек, конечно, нашелся на широких, повторюсь, просторах нашей родины. Это был я. Я спал, как астронафт в амортизированной барокамере, преодолевающей на ракете астероидные потоки; похрапывал, как шахтер в забое, где прогрызает породу угольный комбайн; посапывал, как молоденький ученик кузнеца под наковальней, по которой молотили богатыри-молотобойцы.

И проснулся от тишины. Нехорошей. Выглянув из своего спального вагона, я увидел армаду далеких новостроек, горделиво плывущих по свалкам прошлого и настоящего. И понял — я в любимом г. Москве.

Но далече от Кремля, Лубянки, Арбата и прочих столичных достопримечательностей.

У одного из амбарных складов, где была производственная авральная сутолока, я поинтересовался у плюгавенького человечка (Бонапарта овощей и фруктов) погодой, международным положением и телефоном.

— А ты кто? — спросил Бонапарт.

— Грузчик-укладчик, — ответил я. (Все мы грузчики на этой грешной земле: кто укладывает трупы в медвежью берлогу, кто — картофель и капусту в контейнеры.)

— Новенький?

— Ага, но опытный.

— Там, — махнул ручкой в глубину амбара. — Только быстро, бананы на подходе.

Рассуждая о бонапартизме в истории нашей родины, я углубился в подсобное помещение, пропахшее гнилью, и нашел то, что искал. Телефонным аппаратом играли в футбол. Недавно. Но он функционировал, как кремлевская вертушка. Это тоже одна из загадок нашего странного бытия.

Набрав номер, известный лишь мне и Господу нашему, я произнес фразу в иносказательной форме, чтобы никто не догадался, мол, бананы на подходе, загружайте их на тридцать третьем километре Большого Кольца. В обеденный перерыв.

Меня поняли. Через час я был снят с обочины кольцевой дороги и загружен в автомобиль. Джип-танк. Как самый почетный гость столицы и её краснознаменной области.

Как говорят в таких случаях, встреча друзей была бурной и радостной. Панин крутил баранку и все норовил съехать с полосы в кювет; генерал Матешко командовал парадом и надувал щеки; я матерился и отвечал на многочисленные вопросы: кто, как, зачем, в кого, откуда, отчего, почему, какой ещё контрольный звонок?

— А вот такой, еп' бездельники! — отвечал я. — Нельзя было Гунченко заставить скулить?

— Не успели, — развел руками генерал. — Побежал, пришлось скотину освежевать.

— Тьфу ты, работнички плаща и кинжала.

— Ну, ладно, Саша, вывернулся… — И Матешко остался с открытым ртом. — Погоди-погоди, а где Кото-то?

— А я давно хотел спросить, где? — вмешался Панин.

— Где-где?! В пиздее! — отвечал я истинную правду.

— Где-где?

Пришлось рассказывать о домике-посте на три тысячи восемьсот двадцать пятом километре железнодорожной трассы Москва-Владивосток, в котором наш друг, по всей видимости, кует маленькое подобие себя. Рассказ мой был без некоторых частных подробностей. Например, как мы с Котэ, чавкающие колбасой, были взяты в полон кустодиевским вертухаем по имени Фрося.

Затем я вручил генералу Матешко дискеты, выразив слабую надежду, что эти заминированные заряды помогут очистить от скверны нашу землю.

— Не надо красивых слов, Саша, — предупредил генерал. — Разберемся.

— Знаю я ваши разборки, — махнул рукой. — Как в бане, друг другу спинки мылите.

— Если б только спинки, — хохотнул Панин.

— Рули прямо, водило, — огрызнулся Матешко. — Что вы знаете о полетах в высших сферах?

— Ни хрена, — признался я. — Но догадываемся, что сифон [4] гуляет в высших сферах.

4

Сифилист (жарг.).