Трупоукладчик
Шрифт:
На платежеспособных импортных граждан вся эта празднично-развратная аура близкого конца света действовала, как дурь на человек, впервые употребившего наркотик ради любопытства. Товар расходился бойко, точно оренбургские платки. Некоторые туристы наезжали со своими «самоварами». В качестве которых выступали уже знакомые мне фигуранты — кокетливые, хихикающие ломаки. Хит-конвейер скороспелой, на разные вкусы любви действовал споро и без заметных сбоев. Фабрика, ёр уоur mather and father, грез!
Я уж притомился в ожидании и хотел вытащить своего верного «Стечкина», чтобы пошмалять в удобных для этой цели
Мебельными габаритами и суровым нравом он соответствовал этому милому имени. Заполнив собой автомобиль, он сразу предупредил, что время monеy-monеy и он готов облагодетельствовать нас пятью минутками. Я пошутил, что за такое время можно пустить под откос все грузовые составы МПС, и мы приступили к обсуждению насущной проблемы.
Возникает вопрос: а где же все службы? По охране общественного порядка. Они там, где им положено. По штатному расписанию. Считают выручку за свою лояльность к развитию и процветанию сношений между народами. Службам же безопасности, как я убедился, сейчас не до подобных, половых, вопросов. У Безопасности ныне другие, животрепещущие задачи — разводить две ветви власти, исполнительную и законодательную, чтобы не случилось гражданского кровавого мордобоя на столичных булыжных и асфальтовых мостовых, не пригодных для танковых атак.
Так что встреча моя с одним из спецов по скорострельной, российской love была вполне закономерна и объяснима.
— Петушок, да? — сказал он, рассматривая фото Рафаэля. — Не знаю. Из новеньких? — И признался с некоей брезгливостью: — Вообще-то это не мой профиль, вони от таких, да?.. Выше крыши…
— А кто всех знает, Бармалейчик? — улыбнулась фамильярная донельзя Рита.
— Малыш, всех знает только Господь, — проговорил наш собеседник. Фотку беру, да? Подниму своих барсиков… Если петушок не в супе с вермишелью, он — ваш… — Открыл дверцу. — И мотайте к Плевне, да, там Тетя Пава, мамочка всех этих убогих… — Выбрался из джипа, наклонил крупноформатную шмасть. — От Бармалея, да? Будет как шелковая…
И ударил дверцей так, что джип лишь случайно не развалился на мелкие запчасти. Хорошо, что Панин не увидел такого грубого обращения со своим любимым детищем. Я покачал головой.
— Симпатичный Бармалей, да?
— Да, — рассмеялась Маргарита. — Я его вот таким знала… Маленьким, да?
— Маленьким? — выезжал я на тактический простор вечернего проспекта.
— У нас старый двор был; все дружили, как родные, — объяснила Рита. Я иногда водила Бармалейчика в секцию… Он, кстати, чемпионом был. По этой… греко-римской, кажется, борьбе… А сейчас вот, да? Бизнесмен такой вот…
— Молодец, да? — пожал я плечами. — Занимается любимым делом, пользуется уважением у товарищей, награжден почетными грамотами, а коллектив — переходным знаменем…
Посмеялись. Джип въехал на горку, где возвышалось монолитное, искаженное от света настенных прожекторов, знаменитое здание, которым до сих пор пугают непослушных детишек перед сном. Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придет серенький сексот и укусит за бочок…
Трудно спорить с утверждением, что Контора выполняла функции палача. Да, выполняла. Волю партии и народа. Того самого
Так вот, чекистских мозгов не хватило бы для всех топоров и прочей хозяйственной утвари. Рассуждение сие мне не принадлежит. Это заметил кто-то из великих. Зеков. И я с ним согласен. Народ сам выбирает судьбу, и тут одно из двух: или он кладет свою головушку на плаху, или — власть. Хотя, наверное, можно жить и без языческих жертвоприношений и обрядовых взаимопусканий горячей кровушки.
— А куда мы? — поинтересовалась Рита.
— Выполняем приказ Бармалейчика, — ответил я, покосившись на освещенные окна административного здания. (Отныне генерал Матешко будет у нас проходить как Бармалейчик.)
— К Тете Паве?
— А как ты догадалась? — пошутил я.
— А я до жути догадливая. Нетрудно заметить, какая я догадливая.
— Ну-ну, — не поверил я. — И о чем же ты, например, ещё дотрюкалась?
— Пример? Пожалуйста, — улыбнулась моя спутница. — Спектакль не понравился. Тебе. Активно.
— Ну, это даже чмовой начальник Управления театров понял, который вроде как начальница, — протянул я разочарованно. — А что еще?
— Еще? Еще у вас, молодой человек, пушка, — и похлопала меня по кобуре, незаметной, кстати, для постороннего глаза.
Я удивился: неужели во время театрализованного представления извлекал боевое оружие? Чтобы попортить нежную, фруктовую шкурку Хуяань из Гусь-Хрустального?
— Пытался было, — засмеялась Маргарита. — Но я тебя отвлекла. Тихим, добрым словом.
Я тоже посмеялся, вспоминая свои чудовищные мучения в плюшевом кресле. В следующий раз — лучше сразу на электрический стул. Или утюг.
Смех смехом, а внутренне, признаться, я насторожился: вот тебе, Алекс, и симпатюля. Журналисточка. Глазастенькая такая. Дружит с приятелями своего детства, а ныне криминальными элементами. С такой надо держать ушки на макушке. А то тихим, добрым, печатным словом ославит на всю страну.
Чугунный памятник героям Плевны был похож на колокол. Сброшенный антихристами с церковной колокольни. Полуразрушенный памятник как знак всеобщего беспамятства и беды.
Вокруг него, несмотря на вечернюю майскую прохладу, бродила праздная публика. Определенной половой ориентации. Кажется, я становлюсь специалистом в этой псевдодамской, тьфу, области.
С трудом я припарковал джип среди импортных колымаг. И мы с Ритой отправились на поиски знаменитой Тети Павы, о существовании коей, кажется, знал весь цивилизованный мир, включая островных аборигенов Малазийского архипелага. Все всё знали. Кроме меня. Вот что значит сажать огурцы на мелкособственнических грядках и не участвовать в общественной жизни большого острова.