Трупоукладчик
Шрифт:
Боже мой, как это все напомнило мне другую жизнь. Мама тоже любила печь блины, используя ту же, скажем так, методологию. Я сел на табурет и, как в детстве, потянулся к блинной башенке.
— А вот я тебе, байстрюк, — пригрозила половником Елена Максимовна. (Мама в таких случаях обзывала меня гопником.)
Если бы я не разучился плакать — зарыдал бы. От обиды. Что ничего нельзя вернуть. Вернуть время, когда ты, блуда, тырил горячие блинные колеса в темные пыльные сенцы и, обжигая десны, горло и ладошки, жадно пожирал
— Как головушка? — спросила тетя Лена. — Светла?
— Как светелка, — ответил я. — И душа такая же. Спасибо, Елена Максимовна.
— А как спалось?
— Отлично. — И промолчал про то, что байстрюк Панин всю ночь топтал мои ланиты, как лесные полянки.
— Ты себя, сынок, береги, — сказала тетя Лена. — Что за работа у тебя такая мотная?
— Работа как работа, — пожал я плечами.
— С Ритулей одного поля ягодки, — вздохнула женщина.
— В каком смысле, тетя Елена?
— Ну, ты журналист, и она… туда же. В эту петлю.
— Ну да, ну да, гонцы за сенсациями, — согласился я. (Ну, Рита, конспиратор!)
— Ты её береги. Это она с виду такая бедовая…
— Тетя Лена, какие могут быть вопросы, — развел руками и стащил-таки блин. — Будем беречь, как газ, ам-ам, воду, ам-ам, лес, ам-ам…
— Ох, Сашка, — оглянулась на чавкающие звуки хозяйка. — Ну малец!.. А вот Николаша не такой — хозяйственный, серьезный…
— Положительный. — Я промолчал о том, что гопник Панин обезунитазил столичный театр. Со специфическим, правда, репертуаром.
— Вот он Ладу оберегает…
— Ему положено, — сказал я.
— Вот-вот, шоферы — народ надежный, крепкий, — рассуждала Елена Максимовна. — А вы с Ритой?.. Как это… щелкоперы?.. Щелкоперы, вот-вот.
— Обижаете, тетя Лена… — М-да, чего только не узнаешь. В час ранний, блинный. О себе. И других.
— Кто тут обижает маленького? — В кухню входила моя коллега по творческому цеху.
— Ааа, Ритуля. Уже проснулась, — захлопотала с новой силой тетя Елена. — Так это мы тут. Так. Про жизнь.
— Про нее, про нее, — поддержал я. — Про жизнь. Во всем её многообразии…
— Ой, блины, — обрадовалась Маргарита и хотела цапнуть горячее пищевое колесо.
Я шлепнул по руке. Не своей. Ой-ой, заойкала девушка, ты чего дерешься. Баба Лена… Ему блинов не давать — он первый драчун на деревне. Нет, если первый, то щелкопер. Дай блин! Не дам блин!
— Ой, детки, — запричитала хозяйка. — Шли бы вы отсюда, блин. Оба!..
И в сию идеалистическую картинку семейного, не побоимся этого слова, счастья… Звук телефона: трац-трац-трататац! В час рассветный? Кто это мог быть?
Рита убежала в коридор — выяснять, не ошибся ли номером какой-нибудь измученный действительностью, проспиртованный ханурик, пытающийся от мерзости собственного существования узнать, есть ли билеты на детский киносеанс. Чтобы после просмотра наивных и чистых мультфильмов, обливаясь
Но нет, я уже знал, что это сигнал к нашим новым действиям. И поэтому поспешил к шоферу, единолично сопящему на тахте и светлеющему пятками. От вредности я пощекотал их. Мой товарищ взвился с оптимистическим ором. Я тиснул ему в кусалки блин. И он успокоился — такое обходительное обслуживание порадует кого угодно.
— В чем дело? С ума сошел? Что это, тьфу, блин?
Я отвечал, что он угадал, это блин — и пусть радуется, что я этим блином не поджарил пятки, которыми он всю ночь гулял по ланшафту моей мордуляшечки, как выражается одна дама-с. В вуали, ё'.
— Чего-чего? — не понимал Панин. — Кто, где гулял? Какая дама?.. Ты чего, Алекс, притомился? От малины? Что происходит?
Я, затягивая портупею, отвечал, что сейчас узнаем — слышу легкие шаги судьбы. И верно — шаги и стук в дверь:
— Мальчики, к вам можно?
— Нельзя, — пошутил я. — Николаша небритый. И без штанов.
— Иди ты, — отмахнулся тот. И открыл дверь.
Разумеется, это была Маргарита. И что интересно — в джинсовой, удобной для репортажа из окопа униформе. В чем дело? Почему такая боевая выкладка? А дело в том, что поступил сигнал от… Тети Павы, вернее, от её имени. Наш душка Рафаэль засветился в любопытном местечке вчера. В полдень. И где же? Рита ответила: где солнышко вышло из-за тучек. Я схватился за голову — час от часу не легче.
Оказывается, юноша был замечен в спецбольнице на Соколиной горе, а там, как известно, работает лаборатория, где берут анализ крови на… AIDS.
Ё-моё, сказал на это я, идем по полной программе. Если мальчик нашел настоящего папу Хосе-Родригеса, и если отчим-господин ШХН с досады отравится шведской водкой «Абсолют», настоенной на коре скандинавской пихты, и если мама Нинель Шаловна уедет в родовую деревню Засрайск писать мемуары о трудовом коллективе суконной фабрики имени Анастаса Микояна (про которого есть известный анекдотец: в дождь вождю зонтик был не нужен — он лавировал между струями), — то я прекращу свою журналистскую деятельность. На корню. Потому что такой пошлости от рафинированного юнца было трудно ожидать. Надо же предохраняться, господа, от дождливой погоды, натягивая хотя бы прорезиненные галоши. С лиловой байкой внутри.
Сборы были быстры и энергичны. Тетя Елена заохала — а как же блинчики? Не до блинчиков, бабушка, отвечала Маргарита у двери. Тем самым обращая мое внимание на себя. Нет, не отказом от домашнего продукта. А своей готовностью выбежать из квартиры. В мир, кишащий опасными бациллами и вирусами.
— Не понял, — сказал я. — А вы куда, гражданка?
— Не поняла, — в тон ответила девушка. — Вы что-то имеете против, гражданин?
— Имею, — честно признался я. — Рита, мы же не на прогулку. В Булонский лес.