Трупоукладчик
Шрифт:
— Ты что, ангел мой! Совсем плох на голову и кое-что другое! Естественно, это перевод, чтобы уши обывателя не завяли. Как бананы на февральском морозе. — Смотреть надо, козел! Ты меня понял, дорогой товарищ, или таки не понял? — и хотела меня подушить из газового баллончика, чтобы, видимо, я вспомнил прекрасное детство и правила уличного движения.
Как известно, я никогда не обижаю женщин. Я их уважаю, как рыцарь без страха и упрека. И поэтому, сдерживая все свои чувства и руку, которая предательски нырнула за «Стечкиным», я объяснился как мог. Хорошо, что меня в Конторе научили
— Посидим, поокаем, — кивнула знаменитая журналистка на свой лимузин. — А я уж решила, что очередной пострадавший от слова.
— Неужели ещё кто-то обижается?
— А то нет! Народец звереет, а власть жиреет. Вчера была на свадьбе сынка одного «хлебного барона».
— Не в качестве, надеюсь, невесты? — позволил себе пошутить.
— Инкогнито, — хмыкнула журналистка. — Морды — во! — Покрутила рулевое колесо. — Ни стыда, ни совести. Пир во время чумы, ей-Богу. — Отмахнулась. — Ааа, что там говорить. Слова нынче как медный грош… — И почти без перехода: — Маргарита-Рита, разумненькая девочка… Самолюбивая… Ну, я от неё чего-то в этом роде ожидала, если честно. Ох, дурочка. — Покачала головой. — Наша ассоциация может подключиться.
Я поморщился: ассоциации создаются, чтобы пить пиво и писать красиво, и попросил вспомнить последние встречи. А вдруг Марго сообщила ей нечто такое, что тогда не просчитывалось?.. Не помню, пожала плечами госпожа Борс, когда это было. Какой журналист будет дарить другому золотую жилу?
Я вздохнул: можно было утешить себя уже тем, что я познакомился с интересным человеком. Но даже он не в состоянии помочь в такой патовой ситуации. Я было открывал дверцу теплого и уютного домика на колесах, когда журналистка сказала:
— Красный «Шевроле» помню… возле ворот университета… После нашей последней встречи… Рита туда нырк, а там такой… крупногабаритный бычок… Я ещё удивилась, да-да, удивилась… Несоответствию…
— Такая пачка семь на восемь? — показал я размеры на себе. — Челочка борцовская.
— Не знаю, как челочка, но из бывших, похоже, спортсменов.
— Бармалей, — процедил сквозь зубы.
— Что?
— Спасибо, — и галантно поцеловал руку. — Если будет девочка, назову вашим именем.
— Будет мальчик, — улыбнулась журналистка.
— Почему? — хмыкнул я.
— А мне так кажется.
— И мне так кажется, — рассмеялся я. — Всего доброго.
— Удачи, — пожелали мне.
Ура! Да-да, удача, кажется, поворачивалась ко мне лучшей своей стороной. Бармалей! Самая надежная рекомендация для компании, поставляющей за бесценок достояние РФ в заморский край, где главная платежеспособная карточка у части мужского населения недействительна.
Теперь задача упрощается — найти Бармалея, взять его за борцовскую челочку и попросить быть откровенным, как на исповеди. Захочет ли он исповедаться? Не знаю. Но, думаю, металлический, пахнущий солидолом и смертью ствол у виска будет куда требовательнее, чем всепрощающий, добренький, католический папа римский.
Нетрудно догадаться, что моим следующим культурным мероприятием было посещение «Националя». Москва мерзла от февральского, порывистого, мокрого ветра. Колеса автомобилей
Гостиница встретила меня праздничными огнями, нахохлившимися проститутками и строгими фельдмаршалами в ливреях.
— Эй, куда, молодой человек? — подал голос швейцар.
— Батя, бомба в здании, а вы хавы пооткрывали, — пошутил я.
— Бомба? Какая бомба?! — обмерли стражи у дверей.
— Авиационная, — брякнул я.
Тут к отелю подкатили два патрульных «Мерседеса» с новогодними сигнальными огоньками на крыше. Как бы в подтверждение моих слов. И я смог спокойно продолжить свой путь. В гостиничных лабиринтах.
Найти человека в здании несложно. Как бомбу. Главное, чтобы он имел место быть. Тем более если его окружение похоже на него самого. Правда, высоким интеллектом спортсмены-братцы не обладали и принялись выпытывать, кто я такой и зачем мне Бармалей. Выразительно при этом играя дубовыми битами, решив, наверное, что моя голова самый удобный предмет для игры в бейсбол.
Пришлось доказывать обратное. С помощью «Стечкина», который ржавел без работы. Знал, что оружие отрицательно действует на детскую психику, но, увы, я не Ушинский, это правда. Надо сказать, меня поняли сразу и соединили через космос с господином Бармалеем. Тот вспомнил меня, и я был любезно приглашен на прием. Что само по себе было приятным событием.
Кабинет напоминал выставку спортивных достижений общества «Трудовые резервы» — кубки из дешевеньких сплавов, хрустальные горшки, на стенах дипломы в рамочках. Застывшая память прошлых побед. Хозяин кабинета не изменился — был уверенный, как бандит, и деловой, как государственный чиновник.
Мы сели за столик с видом на Тверскую, погружавшуюся, как океанский лайнер, в пучину мглистой, вечерней пурги. Я коротко изложил проблему. Бармалей задумался, как депутат над нуждами народа. И своими.
— Тухлое дельце, да, — покачал головой. — Меня же уроют в три минуты, если… Сам понимаешь, мужик, да?
— Не понимаю, — проговорил я.
— Эх, Рита-Рита, знал бы… — Вздохнул. — Нет, мужик, ты меня прости. Но шкура мне моя…
Тут раздался хлопок, будто открыли бутылку шампанского. Или далеко взорвалась авиационная бомба. Нет, оказывается, это «Стечкин» проявил самостоятельность, выплюнув пулю в сторону музея спортивной славы. И весьма удачно. Хрустальная ваза, искрясь алмазными кусками, разметалась по кабинету.
— Ты что, мужик? — последовал тихий и грустный вопрос. — Я из тебя….
Я занервничал от угрозы, и вторая стекляшка разметалась по стене. Красивым бисером. Такие мишени во всех отношениях удобны — сразу виден положительный результат.
— Ну все, все, да! — заорал Бармалей. — Что тебе надо?
— А ещё есть «Шевроле», — вспомнил я. — Люблю взрывать красивый тыхтун с вертуном.
— Ты — мент, да?
— Нет, товарищ, я куда хуже. Ты, детка, крутой, но я ещё круче, как кипяток… — Много говорил, правда, имею такую слабость, но что делать, надо уметь переубеждать собеседников. — Смотри, не ошпарь шкуру.