Трясина
Шрифт:
Первое фото черно-белое, делали в студии. Девочке меньше года, сидит на подушечке в симпатичном платьице, в волосах бант, в руках погремушка. Повернута на три четверти к объективу, улыбается, видны четыре крошечных зуба. На другой фотографии ей года три, наверное, эту делала сама Кольбрун, цветная. Девочка стоит среди каких-то кустов, ее освещает яркое солнце, одета в толстый красный джемпер и юбочку, на ногах белые носочки и черные туфельки с блестящими пряжками, смотрит прямо в камеру. Выражение лица серьезное, наверное, мама
— Кольбрун так и не пережила это, — раздался голос Элин.
Эрленд обернулся, вот она, стоит в дверях.
— Врагу не пожелаешь такого, что и говорить.
Взял у нее из рук чашку с кофе, сел обратно в кресло, Элин — на диван, лицом к нему.
— Курите, если хотите, — сказала она.
— Я пытаюсь бросить.
Чего это я извиняюсь, не к лицу это. Да и в груди болит, не стоит. А, черт с ним, где эта пачка. М-да, уже девятая сегодня.
Элин пододвинула ему пепельницу.
— Слава богу, не мучилась долго перед смертью, — сказала Элин. — Вдруг у нее начала болеть голова. Доктор и думал, что это мигрень, давал ей таблетки, да толку-то! Не очень хороший врач, Кольбрун говорила, от него всегда несло перегаром, ее это беспокоило. Но времени не было, все произошло так быстро. Бедной девочке делалось все хуже, а врачи ведь могли бы и заметить! У нее пятна на коже были, цвета кофе с молоком, потом в больнице сказали, это известный симптом. Под мышками. И наконец ее госпитализировали, тут у нас в Кевлавике, и решили, что какая-то опухоль в нервной системе. Оказалось, в мозгу. Все было кончено за полгода.
Элин вздохнула.
— И от этого Кольбрун уже не оправилась. Да кто бы оправился после такой трагедии.
— Вскрытие делали? — спросил Эрленд.
Крошечное тельце на холодном стальном столе, над ним флуоресцентные лампы, Г-образный надрез на груди…
— Кольбрун ни за что бы им не позволила, — сказала Элин, — но ее не стали слушать. Она с ума сошла, когда узнала, что это сделали. Просто сошла с ума от горя, как умерла ее девочка, и никого уже не слушала. Просто не могла перенести мысль, что ее крошку взяли вот так и разрезали. Ну умерла уже, зачем дальше-то ее калечить! А вскрытие подтвердило диагноз, в мозгу нашли злокачественную опухоль.
— И ваша сестра?..
— Покончила с собой спустя три года. Впала в депрессию, за ней нужен был врачебный уход. Некоторое время лежала в психиатрическом отделении в Рейкьявике, потом вернулась домой, сюда. Я за ней смотрела, как могла, но ее словно выключили, как электрическую лампочку. У нее не было сил жить дальше. После ужаса той ночи Ауд принесла свет и счастье в ее жизнь. И вот ее не стало!
Элин снова посмотрела на Эрленда:
— Вы, наверное, хотите знать, как она это сделала?
Эрленд не ответил.
— Набрала в ванну воды, залезла туда и вскрыла вены на запястьях. Специально бритвенные лезвия купила для этого.
Элин замолчала.
Как
— Знаете, что стоит у меня перед глазами, когда я об этом вспоминаю? Нет, не ванна, полная крови. Даже не ее тело в этой жуткой воде. Не раны на запястьях. Нет. Нет — Кольбрун, когда она покупает в магазине лезвия. Отсчитывает монеты, кладет их на прилавок…
Опять молчание.
— Смешно, правда, как устроена память, а?
Не вопрос, говорит сама с собой. Можно не отвечать, и хорошо — что тут ответишь…
— Я ее и нашла. Она сама все подстроила, представляете? Позвонила мне и попросила вечером зайти. Мы поболтали немного. Я всегда была настороже, знала, что у нее депрессия, но ближе к концу она вроде стала себя чувствовать получше. Словно бы туман начал рассеиваться, и она снова находила в себе силы жить… И я помню ее голос в тот вечер, никаких намеков, что она через час покончит с собой. Ничего похожего — мы и говорили-то о будущем! Собирались вместе поехать в путешествие… А когда я ее нашла, на ее лице было спокойствие, умиротворение — каких я у нее не видела много лет. Да-да, умиротворение, смирение даже. Но я-то знаю — ни с чем она не смирилась, никакого покоя не нашла в своей душе.
— Мне нужно задать вам один последний вопрос, и я больше не буду вас беспокоить, — сказал Эрленд. — Мне очень важен ваш ответ.
— Валяйте.
— Вы что-нибудь знаете об убийстве Хольберга?
— Нет.
— Вы не замешаны в нем, прямо или косвенно?
— Нет. Помолчали.
— Еще одно. Эпитафия на могиле Ауд. Там есть слово «враг», — сказал Эрленд.
— Да-да, «сохрани жизнь мою от страха врага». Она сама эту фразу выбрала, но не для своего камня.
Элин встала, подошла к изящному комоду со стеклянными дверцами, выдвинула ящик, там черная коробочка, заперта на ключ. Вынула оттуда листок бумаги.
— Я нашла это у нее на столе — тем самым вечером, когда она умерла. Я так и не поняла, хотела она, чтобы это было у нее на могиле, или нет. Думаю, что нет. У меня сердце сжалось, когда я это прочла — как же она страдала!
Элин передала Эрленду листок бумаги. Знакомые строчки, он уже видел их вчера, в кевлавикской библиотеке.
«Услышь, Боже, голос мой в молитве моей».
12
Вернувшись вечером домой, Эрленд нашел на пороге свою дочь, Еву Линд. Она спала, прислонившись к закрытой двери квартиры. Эрленд позвал ее по имени, попытался разбудить. То ли спит, то ли под кайфом, непонятно, но на звуки не реагирует. В итоге он открыл дверь, взял дочь на руки и занес внутрь. Дышит нормально, пусть тогда полежит на диване в гостиной. Пульс тоже в порядке. Эрленд долго сидел рядом и смотрел на нее. Что же делать? Очень хочется отнести ее в ванную и вымыть — несет от нее за версту, руки черные, волосы тоже в какой-то грязи.