Трясина
Шрифт:
– Тогда тем более, Михал Иваныч!
Бутерброды с колбасой и сыром распространяли столь соблазнительный запах, что Буян не выдержал и, облизнувшись, привстал.
…У лесопосадки остались целые следы. На земле, влажной после вчерашнего дождя, были видны подошвы с поперечными рубцами и мелкими зубчиками по краям; оттисков каблучков почти не было заметно.
«Бежал во все лопатки», – определил Васюта и достал из кармана маленькую, словно бы игрушечную, рулетку. Присев на корточки, измерил отпечаток, затем на листке
– Товарищ капитан, – доложил, выпрямившись, – рост сто восемьдесят.
– Здоровенный вымахал, – сказал Ременюк и открыл записную книжку. – Словесный портрет грабителя вырисовывается достаточно полно. Высокий, очень худой. В коричневом пиджаке и синем свитере с поперечной черной полосой… Лет, этак, восемнадцати. Волосы светлые. Лицо загорелое. Глаза маленькие, глубоко сидящие…
– Все расписано, как по нотам. Я его сейчас и в толпе опознал бы, – заметил старшина и пристегнул поводок.
Пес, нетерпеливо повизгивая, принялся обнюхивать землю. Хвост ходил, как маятник. Если бы Буян умел говорить, то доложил бы, что часа три назад здесь пробежал кто-то в старой, ношеной обуви и что этот «кто-то» здорово волновался. Когда человек спокоен, запах его не такой острый.
Где-нибудь на столичной собачьей выставке, среди великолепных холеных медалистов Буян, нет сомнения, выглядел бы весьма скромно со своей несколько грубоватой головой и крючковатым хвостом. Но в уголовном розыске это не имело ровно никакого значения. Важно было то, что он хорошо выполнял свои обязанности.
Острое чутье, любовь к поиску, старательность перешли к нему от предков. Родословная его тянулась к знаменитой ищейке Весте. Той Весте, что в двадцатых годах успешно выслеживала на Киевщине воров и налетчиков. В газетах того времени подробнейше описывалось, как эта серой масти овчарка помогала ликвидировать преступные шайки. А один раз даже разыскала бандитов, которые ухитрились остановить пароход на Днепре и, угрожая оружием, отобрали у пассажиров все мало-мальски ценное.
По движениям ушей, ничего не говорящим постороннему взгляду, Васюта понял, что пес взял след, и едва слышно шепнул:
– Хорошо, хорошо!
Он не торопил. Нервозность, как известно, к хорошему не приведет. Михаил усвоил это еще на дальневосточной границе.
Низко опустив остроухую голову, Буян потянул к молоденьким сосенкам. Подвижные глянцевито-черные ноздри чутко улавливали аромат смолистых иголок, лесной травы… Но вел своеобразный человеческий запах, неповторимый, очень индивидуальный, который не спутаешь ни с каким другим.
Полковник Тимофеев высказал мнение, что преступник где-то отсидится, не отважится показаться днем у железнодорожной станции. Но это лишь одна из версий. А вдруг подкараулит поезд где-нибудь на подъеме или на выходных стрелках
…Тропа, петляя среди зарослей вереска, выбежала на открытое место, снова втянулась в лес и пошла параллельно железнодорожному полотну. Запахло мазутом, шлаком.
За рощицей протяжно, немного печально закричал локомотив, и вскоре со стуком и грохотом пролетел тяжелый товарный поезд.
Васюта проводил глазами состав и, придержав овчарку, прислонился плечом к молоденькому дубку. Снял фуражку, вытер платком вспотевшее лицо.
«Но где же Ременюк?» – озабоченно подумал он. Стараясь скрыть нетерпение, сорвал узорчатый дубовый листок и растер его между пальцами. Нет, больше ждать нельзя!
На пересечении просек, у невысокого межевого столба, по стесанной верхушке которого деловито сновали муравьи, он начертил сучком на земле жирную стрелу. Увидит капитан – догадается. А теперь – вперед. Ни минуты промедления.
Навстречу, опираясь на палку, ковылял худощавый старик с небольшой рыжеватой бородкой. Несмотря на теплынь на нем суконное полупальто. Часто моргая выцветшими глазами, он с любопытством уставился на крупную, смахивающую на матерого волка, серую собаку. Переложил посох в левую руку и поздоровался, приподняв заячью шапку над гладкой, как колено, головой.
Внимательно выслушав старшину, пожевал тонкими бледными губами, неторопливо ответил;
– Неподалеку, за переездом, девчонка корову пасет… Еще ейную мамашу встретил, а больше никого. Чего нет, того нет, выдумывать не стану…
Словно смазанные маслом, матово поблескивали рельсы. Дальше – свежевыкрашенная сторожевая будка у переезда. Устремленный в небо полосатый шлагбаум, оповестительные щиты, входной семафор… Полустанок.
На душе у Васюты тревога. Неужели уехал?
Путь преградила застоявшаяся в низинке лужа. Буян повел в редкий ельник… Позади остался завал сухостоя, поваленная буреломом вековая сосна с прямым голым стволом. Во все стороны растопырились узловатые корни, напоминающие щупальца какого-то морского чудовища.
«Ну и глухомань!» – подумал Михаил и снова провел извилистую стрелку на влажной земле.
3.
В семье профессора Сухоставского обожали иностранные «красивые» имена. Дочь (она умерла от жесточайшего воспаления легких) нарекли Жанеттой. А когда появился мальчик, опять захотелось придумать что-то необычное. Долго судили да рядили: то ли Рудольфом назвать сына, то ли Леонардом или… Остановились на Ромуальде.
Вскоре погибла мать: утонула. Отец вечно в разъездах. Пожилую глуховатую домработницу Ромуальд ни во что не ставил, пользуясь, по существу, неограниченной свободой.