Трюкач
Шрифт:
Нет, не станет он рассказывать Гавришу. И подлинная наемная сволочь теперь уже ничего не расскажет – Ломакину: кто вас нанял, ублюдки?! Ибо Гавриш теперь потерян как подсадная утка и как союзник. Поди убеди!
Цугцванг. Оба шоломовца по-прежнему оставались недвижимы. Но Ломакин нутром почуял – очнулись. Да, эти не станут ворочаться, охать, стонать и громко вопрошать пустоту: чем это меня, кто это меня, что это было?! Эти – выгадают момент и восстанут из обмерших внезапно и так, что Ломакину наступит черед обмирать. Опять махаться? Уже зная, кто-что-за кого?!
M-да, полный мрак!
Мрак и наступил: щелк – и погас свет. Ломакин преодолел мгновенное оцепенение и скользнул вниз и в сторону – не без помощи шоломовца: цепкий хват за щиколотку и рывок. Не будь Ломакин готов к сюрпризам, попался бы и рухнул. Не погасни свет, быть бы Ломакину битым, волна второго бойца просвистела впритирку, даже не тень, волна – мрак действительно полный. Падая и выдергивая ногу из хвата, Ломакин мелькнул мыслью: кто вырубил, кому выгодно, как быть?!
Мягко въехав в стену, он через два размашистых шага вдоль нее, споткнулся, подобрал (опять какой-то томик!) и швырнул его во тьму. Не чтобы опять затеять поединок Давид – Голиаф, а наудачу, отвлекая сторонним грохотом: он не здесь, он там.
Опять! – подал плачущий голос Гавриш. – Опять! Опять! Опять!
Ломакин сообразил: возглас Гавриша относится к электропроводке. Подвал, противопожарность, арендные разбирательства, вымогание мзда и прочая, и прочая, и прочая.
Кто вырубил – в общих чертах ясно. Главное, не Гавриш, не шоломовцы. Кому выгодно – тоже ясно. Выгодно прежде всего ему, Ломакину: есть шанс уйти по-английски, спаси-сохрани не по-армянски. Англичане уходят не прощаясь, армяне: прощаются и не уходят. Шоломовцы просто так гостя не отпустят: куда же вы, побудьте еще, о многом не поболтали!
Как быть – тоже прояснилось. Выбираться. Судя по голосу Гавриша, тот стоял где стоял. Стоял он в метре от коридорной горловины. Значит, Ломакину именно туда, на голос.
Кто-то из шоломовцев отреагировал на швырок Ломакина – ринулся вослед звуку. Кто-то из шоломовцев, второй-другой, командно крикнул:
– На пол, Арон! На пол! Прижмись!
Так! Второй-другой почти рядом, в шаге. Что это еще за на пол! что за прижмись!. Пальбу они, неврастеники, затеют? Чем? Барабаном? Нет у них стволов – Ломакин обыскал, не нашел. У душмана – нет. А у коротыша? Вот запалит сдуру в белый свет, как в копеечку! Был бы только белый свет, а не черная мгла.
Ладно, долгие проводы – лишние слезы. Крадучись блуждать, вслушиваясь в шорохи противника, не издавая шорохи самому, – сложно и ни к чему. Скорее всего, стволов у них действительно нет и, уложив Гавриша на пол, они просто расчистили арену сражения.
Весь вечер на арене – каскадер Ломакин с группой разъяренных интеллигентствующих молодчиков. Не наморен Ломакин выделывать номера на арене…
Он замер, сосредоточился, примерно сориентировался и рискнул на кульбит вперед во тьму. Локтем долбанулся об угол – вот она, горловина. Получил впечатывающий чап-п! по печени – достал-таки кто-то из бойцов. Он запоздало сделал круговой мах рукой, пытаясь поймать ногу бьющего,
По счастью дверь так и осталась приоткрыта, иначе биться бы ему колотиться. Он протиснулся и тут же налег на нее всем весом. Все. Закрыто. Искать глазами, чем бы дверь подпереть, – безнадега. Светлей не стало. Еще бы по лестнице, вверх – там уже чуть рассеивается.
В дверь изнутри тоже налегли – помощней ломакинского. Ну так их двое, шоломовцев!
Первому, кто высунется, отхвачу голову! – стараясь побороть бурлившее дыхание, угрожающе- внушительно сказал Ломакин. Давление ослабло, сошло на нет.
Шепот сквозь металл не просачивался, но они там явно шептались, готовились. К чему?
A! Вот к чему! Удар-р-р-р! Сильнейший маэ-гери, будь дверь похлипче – получилось бы. А так она гулко задрожала – но и Ломакин скамертонил, в голове задребезжало.
– И ноги отстригу! – неуязвимо пообещал Ломакин, приставив губы почти вплотную к створу. И тут же отпрянул, беззвучно запрыгав по лестнице вверх, из подвала. Пока они там переварят обещание, пошепчутся, выработают новую тактику, Ломакин испарится. У него ведь задача: испариться, не победить.
Он… испарился.
А ведь уже вечер, м-мда. Светлый, питерский, летний. – но вечер. Посвежело.
Воняет от Ломакина, вероятно, как от дюжины козлов!
Играть в кошки-мышки по дворам Петроградской стороны – не сейчас, пожалуй, как-нибудь в другой раз, пожалуй.
Он выйдя из подъезда, кося глазами назад, дошел до первого же поворота – повернул, оказался на Большой Пушкарской и тормознул первую же машину:
– До ДК Ленсовета, а? До метро, а? Подбрось!
– Это же рядом!
– Вот и опаздываю! А?
Садись…
До метро, до Петроградской, до ДК Ленсовета и в самом деле рукой подать – метров пятьсот-шестьсот. Любая машина – в ту сторону, если по Большой Пушкарской. Почему не подбросить? Запарился парень, время не рассчитал, а в ДК, как, водится, знаменитость концерт закатывает.
Ломакин, да, запарился. Но Ломакин, да, время именно рассчитал. Пятьсот-шестьсот метров отрыва от шоломовцев – разумно и надежно, чтобы не затевать кошки-мышки. Вот он был – и нету.
А кстати, в том же ДК, помимо концертов, вечная ярмарка: секонд хенд. Снова пора обновить гардероб. Недолго послужила маечка ly and te Тох.
КАДР – 7
Внутренний двор-колодец своего дома Ломакин отыскал не сразу, не вдруг, довольно поблуждал. Не по Сенную, конечно, однако поблуждал вполне. Было желание отработать себе, отходные пути на всякий случай. На какой? На всякий. А то все недосуг было осмотреться-обжиться.
Что-то Ломакина ждет в квартире-комнате Мерджаняна, в гробу с музыкой. Когда он в спешке покидал квартирку, это действительно был гроб с музыкой, без всех-всяческих метафор. Что-то сейчас?