Туарег 2
Шрифт:
Неловкую тишину нарушил Марсель Чарриер. Он наклонился, чтобы налить себе еще кофе, и сказал:
– Вот вы удивляетесь, почему мы это делаем, – ну, в смысле, участвуем в ралли, – но разве не удивительно, что вы выбрали для жизни этот никому не ведомый уголок? Почему? Что вас толкнуло обосноваться здесь?
– Нам здесь хорошо, – ответил Гасель.
– Хорошо? Но как вы выживаете?
– Нам много не надо. У нас есть молоко, мясо, овощи с огорода, – горячо принялась объяснять Аиша. – И самое главное – у нас есть вода. Колодец не самый щедрый,
– Еще раз приносим извинения, что мы так глупо воспользовались водой. Нам даже в голову не пришло…
– Теперь это уже неважно, – перебил Чарриера Гасель. – Да вы и не знали, чего вас винить.
– Спасибо, однако скажите мне… где вы берете самые необходимые товары: соль, одежду, патроны… или вот кофе, без которого, мне кажется, ни один туарег не может жить?
– Каждый год, в первое весеннее полнолуние, бедуины собираются на огромной ярмарке в оазисе аль-Рейми. Это в шести днях пути отсюда на востоке. Там сходятся охотники, пастухи, торговцы скотом и другим товаром. Животных и шкуры обменивают на соль, чай, сахар, на семена и патроны. У нас есть верблюды для продажи, вот этим мы и живем. Однажды мы даже спускались на ярмарку в Кано, но это слишком далеко, на севере Нигерии.
– И насколько далеко?
– Около трех недель пути.
– Не могу представить ни одного европейца, целых три недели добирающегося до рынка… – засмеялся Чарриер. – Но вы так и не ответили на мой вопрос: почему вы выбрали столь отдаленное место?
– Не думаю, что вы поймете.
– Я силюсь понять все, что вижу, и мне нравится узнавать истории людей, с которыми встречаюсь на пути.
Гасель замялся:
– Ну, в таком случае я вам поясню. Мы находимся здесь по политическим причинам.
– По политическим? – растерянно пробормотал Ален Гита, явно не поверив. – Я всегда считал, что туареги свободны от политики. Не говорите мне, что проклятая политика добралась уже до пустыни.
– Это длинная история…
– Истории при свете костра посреди пустыни – что может быть лучше, – оживился Марсель Чарриер. – Рассказывайте поскорее, что же произошло?
– Вам правда интересно?
– Конечно!
Гасель посмотрел на него, как бы определяя, насколько искренне он говорит, затем, обернувшись, взглянул на мать, словно спрашивая у нее разрешения. Увидев едва заметный кивок, он начал:
– Мой отец, чье имя я унаследовал, считался самым храбрым из туарегов. Он был единственным, кто сумел дважды пересечь Тикдабру. В Тикдабре нет ничего, кроме песка, и не всякая ящерица там выживет… Моего отца уважали, спрашивали его совета, но однажды, почти двадцать лет назад, в его лагере оказались два обессиленных путника, заблудившихся в пустыне. Как и подобает туарегу, он принял их наилучшим образом. Но спустя несколько дней нагрянул военный патруль. Одного из гостей они убили, а другого увели.
– И что дальше?
– Как оказалось, они увели эль-Кебира, единственного демократически избранного президента за всю историю
– Понимаю… Солдаты нарушили священный закон гостеприимства туарегов.
– Да, так и есть. Они пролили кровь в нашем очаге и силой увели человека, которого мы взяли под защиту. Мой отец поклялся, что убьет всех, кто сделал это, и освободит Абдуля эль-Кебира. Для него это было дело чести.
– Не по этим ли мотивам был снят фильм? – спросил Ален Гита. – Эта история у меня на слуху.
– В то время много говорилось о моем отце. Даже была написана книга, но о фильме я ничего не знаю.
– Кажется, я его видел! – не унимался француз. – Так себе кино. Из главного героя сделали эдакого Рембо. Но потом я узнал, что фильм основан на реальных событиях, и это меня впечатлило.
– Но что же было дальше? – Марсель Чарриер не скрывал нетерпения.
– А то, что мой отец казнил убийц и освободил президента. Для этого ему пришлось перерезать горло всем в гарнизоне крепости, куда эль-Кебира заточили.
– Вы хотите сказать, что он вырезал весь гарнизон?
– Именно так. Никого не оставил в живых.
– Один?
– Да-да, один.
– Но как ему это удалось?
– Он был воином, – последовал простой ответ. – Те, в гарнизоне, они даже ничего не почувствовали. Но мой отец умел не только это делать, а кое-что еще. Кстати, он сопроводил Абдуля эль-Кебира до другой стороны границы, преодолев Тикдабру, несмотря на то что его преследовала вся армия.
– А потом, потом?..
– Так как отца не смогли схватить, военные похитили нас и сказали, что отдадут в обмен на эль-Кебира. Узнав об этом, отец взбесился. Его новая клятва была такой: он убьет президента, поставленного военными, если тот не вернет ему семью.
– И он исполнил свое обещание?
– В некотором роде – да, а в некотором – нет.
– И как это понимать?
– Он пустился в дальний путь, в столицу, схоронился в окрестностях, выждал, когда президентский кортеж выйдет из дворца, и выстрелил… Самое плохое, что во всей этой неразберихе он не понял, что человек, в которого он стрелял, был другой – тот, кто был обязан отцу свободой…
– Абдуль эль-Кебир? – ахнул Чарриер.
– Он самый.
– Но как же ваш отец мог совершить подобную ошибку?
– Наверное, потому, что Абдуль эль-Кебир был выбрит, в красивом костюме, он совсем не походил на грязного оборванного старика, которого отец тащил на себе многие недели через пустыню.
– Боже милостивый! Но как же эль-Кебир снова оказался в городе?
– Так вышло, потому что народное восстание свергло диктатуру и снова посадило его в президентское кресло, но этого мой отец знать не мог.
– Ох ты… вот так история! И чем же она закончилась?
– Трагически. В тот же самый момент телохранители президента убили моего отца, и мы так и не узнали, было ли у него время понять свою ошибку.