Туда, где ждут тебя...
Шрифт:
— Сколько всего будет домов?
— Сорок восемь. По крайней мере — таково задание. Столько у меня зурма.
Он думал об одном — как он будет строить. Недальновидно. Словно висящий на одной руке над пропастью вдруг задумается о состоянии прически: не истрепались ли волоски на перьях. Нет, перья в порядке. Они изломаются позже, когда разожмутся пальцы, и ты встретишься с дном ущелья. Лети.
Сергей редко обращал внимания на посторонние мелочи. Перед ним стояла задача построить, и он не отвлекался от нее. Лишь иногда садился отдыхать и смотрел вниз, на море. Искал вдохновения? Вспоминал о том, как раньше ему было хорошо здесь? Но после
Моя мечта воплотилась.
Из меня выдернули самое главное — стержень, который не давал мне согнуться и стать как все. Что я теперь? Чем отличаюсь от остальных, никогда не поднимавших голову к небу, верящих в птиц и предначертанное? О чем теперь будут петь мои перья?
Я знаю, что такое полет. Знать и оставаться живым при этом — что может быть страннее?
А еще я знаю, как старейшины расправятся с нами. Я видел, куда шел Цертисс.
Просто отворить каменную жилу, если знаешь, где она проходит. Сложнее заставить ее служить тебе. Как управлять расплавленным камнем, хлещущим из разверзающейся ямы? Да, он течет вниз. Но куда? Я думаю, что Цертисс рассчитал правильно, и лава будет течь прямо на нас. Еще до заката она сожжет всё, что построил Сергей. Или уничтожит другим способом.
Огненная гора далеко, но я вижу раскаленный язык на ее вершине. Он вытягивается, извивается, с жадностью сластолюбца трогая скалы, и стремится вниз, чтобы растечься каменным озером и низвергнуться в море. Пока тихо. Но звук скоро придет, и Сергей увидит. Поймет тщетность усилий. Что он сделает? Быть может, вернется домой, раздавленный, как каменная ящерица под ногой? Или станет строить в другом месте, где ему опять помешают? Люди — странные существа. Никогда нельзя предсказать, как они поступят. Будут они бороться, несмотря на тщетность усилий, или сложат руки, хотя победу можно просто поднять из пыли?
Мрачный гул достиг нас.
— Что это, Хорц?!
Это мое имя. Я сказал его. Я должен ответить, ведь знающему имя нельзя возразить.
— Это смерть, Сергей. Моя. Твоя. Других людей. Смерть твоего дела.
— Извержение. Да, о такой вероятности я не подумал. Когда лава будет здесь?
— Скоро. Цертисс не ошибается.
— Это что — нарочно сделано? Но зачем?! Странные вы люди!
— Мы — не люди. Запомни, Сергей. Мы — другие. Неужели ты не понял этого?
— Да понял… Но ведь существуют общие принципы жизни. Общие для всего живого инстинкты. Общие страхи. Живое — оно всегда живое. Будь ты грейпом или человеком, инстинкт выживания всё равно заставит тебя поступать так, а не иначе.
— Ты когда-нибудь нес смерть другим? Знаешь, как это сладостно? Когда кровь врага стекает по твоим пальцам, застывая на перьях алыми пятнами? Когда враг захлебывается в мольбе о пощаде, лишенный языка? Когда извивается под твоей ногой, пробившей грудную клетку? Что ты можешь знать об этом? Ты — исчадие мира, где нет войн!
— Я помню о смерти. Я помню. И войны были у нас, не чета твоим. Ты не знаешь в чем сила. Думаешь, убив врага, ты победил его? Не-е-ет. Ты проиграл.
— Скажи это Цертиссу! Если он станет
— Станет, — Цертисс появился перед Сергеем внезапно, и тот отпрянул.
— Мои доводы пусты для тебя, — Сергей начал почти сразу. — Останови лаву, тогда будем разговаривать.
— Разговор был нужен тебе, человек, — Цертисс смеялся. — Я могу лишь слушать. Говори. Последнее слово — священное слово.
— Ты меня рано хоронишь, грейп. Скажи, зачем ты сделал это?
— Наивные люди. Им всегда надо доискаться до причин. Думают, будто поняв, они смогут что-нибудь изменить. Поздно менять. Лава идет сюда.
— Как меня достали эти глубокомысленные разговоры! — Сергей с силой ударил кулаком в раскрытую ладонь. — Хочешь сказать — говори! Почему я должен искать второй слой?! Хочешь моей смерти, да? Жди! Не дождешься! Я еще не всё сделал, что собирался! Понял, грейп?!
Цертисс промолчал. Ему нечего было сказать. Он не торопился: отворивший жилу всегда знает — куда и когда уйти. По крайней мере, я видел, что Цертисс уважает врага, и это уже значило многое. Он не станет убивать Сергея руками. Станет ли Сергей сражаться? Не думаю. Это не его способ. Да и нет смысла в убийстве, когда неукротимый огонь стремится к тебе.
— Мы не можем договориться, — сказал я. — И не хотим. Нет смысла договариваться со стихией: она не ответит. Что бы ты ни думал, стихия сделает по-своему, как удобно ей.
— Ты про извержение? — спросил Сергей.
— Нет. Про вас, про людей.
— Ах, вот как! Ты считаешь, что с разумным человеком нельзя договориться? А ты пробовал? Пытался? Какие слова говорил?!
— Зачем слова? — Цертисс вступил в разговор. — Достаточно посмотреть на дела ваши. Что принесли вы нам, издавна живущим на этой земле? Хорошего — ничего. И если это не плохое, то уж точно — ненужное.
— Что хорошего вы ждали от нас? Скажи! Поведай тупому землянину! Чего вам не хватает, и какую подачку дать вам? Только не забудь: полученное без трудов — зло.
— Уходите. Это будет самым лучшим из того, что вы можете сделать.
— Куда? Куда мы уйдем?
— Откуда пришли.
Теперь Сергей не знал, что ответить. Я видел, что он принимает слова Цертисса, но возразить не в силах. Невозможно быть одновременно и с теми, и с этими. Внести разлад в мысли врага — первый шаг к победе над ним. И Цертисс умело воспользовался этим способом. Вот только смешно воевать с одним человеком, если идешь против всех людей. У землян никогда не найдешь того, кто принимает решения. Убивать исполнителей можно, но бесполезно: они ничего не решают. На смену одному придет другой. Может, слабее, может, сильнее, но тоже ничего не решающий. Людей слишком много. Этого Цертисс не понимает. Поэтому он проиграл.
Я понял это в тот момент совершенно ясно и четко. Нет смысла убивать, если этим не достигается победа.
— Цертисс, — сказал я. — Ты хочешь победить? Какой ценой? Чем ты поступишься ради победы? Не будет ли плата чрезмерной?
— Не будет. Нет такой платы.
— Посмотри здраво. Вокруг себя. Посмотри вниз — что ты видишь?
Цертисс посмотрел. Он видел тоже, что и я: маленькие домики у моря, толпы людей и других странных пришельцев, их машины. Можно залить лавой всё побережье. Можно взорвать все горы. Можно уничтожить жизнь. Но зачем? Придут другие люди, откопают из-под пепла свои дома, построят новые машины, начнут жить, как жили раньше. Будет лишь малое отличие от того, что есть сейчас: в этом мире не станет грейпов.