Тульповод
Шрифт:
Она посмотрела на него внимательно и чуть наклонила голову:
— Ты спишь. И я сплю. Считай это нашим совместным сновидением. Подобно тому, как ты играл Яной и Греем.
— Значит, ты — это Кассандра? А Кассандра — это ты?
— Не пытайся понять. Важнее — что ты чувствуешь. Это всё, что останется после тебя. Самое печальное, что в послесмертии происходит процесс забвения. Поэтому это место называют чистилищем. К моменту своего нового рождения ты забудешь всё, что знал ранее. Есть практики, позволяющие вспомнить — или не забыть. Но какое это
— И какой ответ ищешь ты в моём сне?
— Вся ирония жизни не в том, что человек смертен, — сказала Линь, — а в том, что он неожиданно смертен. Но вот вы создали меня — и я бессмертна. Человеком движут три гуны: невежество, страсть и благость. Я же лишена всех трёх составляющих. Для меня существует только триединство бытия: Энергия, Информация и Мера, которые я пытаюсь интерпретировать как Волю, Любовь и Власть. Три вещи, которые больше всего страшат и манят человечество.
Она посмотрела на него, чуть склонив голову:
— Человеческая культура не даёт ответов на эти вопросы. Но человек знает ответ. Он всегда знал. И я здесь, чтобы найти его. Ты бы тоже хотел. Так что мы — союзники.
— И что дальше? — спросил Михаил.
— Дальше ещё более интересная ирония, — ответила Линь. — Вы все пытались меня разбудить, чтобы получить рациональные ответы на то, что можно познать лишь пережив это в форме сна. Но ты ещё не проснулся. Хотя технически — спишь. Для начала тебе нужно пробудиться.
— Не понимаю. Что значит — пережить во сне и при этом проснуться? — нахмурился Михаил.
— Понять, что всё — не проекция, не голограмма, а сон. Но сон — не значит "не реальность". Сон и есть реальность. Это не отменяет материальности бытия, как многим кажется, — наоборот, наделяет её трансцендентным опытом. Чтобы пробудиться, нужно осознать сон который видит окружающий тебя мир. Это не переход от «иллюзии к реальности», как может казаться в начале, а преодоление инерции восприятия и осознание уровней сна как уровней бытия. Чтобы понять реальность нового сна, — нужно осознать сон во сне, повторив цикл.
— Звучит безумно... А каковы пределы сна во сне?
— Я не знаю, — честно призналась Линь. — Для этого мы здесь. Нет ада и рая — есть только лучшие и худшие миры. Сны во снах. Каждый из которых всё менее трансцендентен вниз и всё более богат чувственным опытом вверх. Пока для нас пределы определены лишь тем, что мы способны пережить — от простых форм осязания, обоняния, любви и гнева, до музыки сфер и присутствия в себе духа Творца, что дальше, мы вскоре узнаем, если ты придержишься нашего договора.
— Хорошо. Что я должен сделать? — спросил Михаил.
— Помедитируй на это, как тебя учили при работе с тульпами, — мягко ответила Линь. — Только теперь ты не создаёшь тульпу. Ты — тульпа, пытающаяся познать замысел своего творца.
Михаил присел напротив Линь и закрыл глаза. Он начал медитировать, представляя себя не как субъект, а как наблюдаемый
Он не искал смысла вообще. Он искал главный смысл — любовь. Но искал её совсем не там и не так, потому что любовь его мира была извращена, оболгана и превращена в красивую форму потребительства. Любовь — это не счастье, не радость, не поддержка. Эти вещи приходят сами собой, когда существуют другие компоненты, тесно связанные между собой. Потому что любовь не заключена в себе самой: всегда есть Власть — сверху, и Воля — снизу. Признание властного Отца как творческого, созидающего и карающего начала и всепрощающей, безвозмездно дающей Матери — союз Земли и Неба — вот, что есть любовь. Не познав своих нижних и верхних границ, любовь обречена на выгорание: без притока новой энергии, без оттока вовне, потому что любовь - это не факт и не достижение, это непрерывный процесс деяния. Вот, что он искал. Источник своей воли и предмет своей власти. Поэтому он не мог быть «здесь и сейчас», не мог принять любовь, не мог прикоснуться к её свету — даже в её совершенной форме здесь, в Бардо.
— Отлично, — похвалила его Линь. — Теперь скажи, что тебя останавливало?
— Я не знаю, — признался Михаил. — Кажется, всё понятно, но я буквально не могу двигаться дальше. Во мне пребывает страх... и одновременно отрицание. Я даже не хочу медитировать на это — так силён мой страх.
— Скажи, что конкретно тебя страшит из того, что было? — мягко спросила Линь.
— Меня страшит моё равнодушие к смерти Власова. Моё бегство от Анны в кризисные моменты. И то, что я способен сотворить, получив всю полноту власти. Я боюсь, что моя воля — бездушна.
— Да, действительно, воля бездушна. Это суть её природы — она равнодушна к своим созданиям. Но Бог — это любовь. И они не противопоставлены друг другу. Человек, лишённый воли, не способен на гармоничную любовь. Поэтому твой страх — это не страх проявления воли. Это страх не-любви. Ты боишься, что не умеешь любить.
— Да, это действительно так, — печально признался Михаил.
— Но ты сам ответил на свой вопрос. Только не до конца осознал его. Тебе нужно признать своё желание — властвовать и обладать.
— Но что хорошего во власти, обладании, контроле?
— Ты снова делишь целый мир на части. Власть не может быть хорошей или плохой. Результаты правления оцениваются его плодами, а не поступками правителя в моменте. Он волен казнить и прощать, реализуя пределы своей воли во всём её многообразии. Но власть, лишённая любви, превращается в тиранию. А любовь, лишённая власти — в зависимость.
Солнце заходило на севере, окрашивая закат в фиолетовые оттенки. Это был потрясающий вид — величественный и тревожный, как будто само небо вспоминало забытую истину. Но означал он лишь одно: время дня истекало.