Тульповод
Шрифт:
— Не рекомендую даже пытаться выяснять. Её просто привезли сюда и передали мне — без каких-либо инструкций, что с ней делать.
— Вашу здравницу финансирует международный фонд Мехингер. Что вы об этом скажете?
— А что тут говорить? Государственное финансирование не позволило бы создать такие комфортные условия. Почему бы нет?
— И они ничего не просят?
— Не просят, молодой человек, потому что мы не задаём таких вопросов, когда к нам кого-то привозят. Понимаете связь?
— Понимаю.
— Вот и отлично. Теперь не мешайте работать.
Главврач указал Михаилу на дверь. Тот ничего не сказал в ответ. Он просто кивнул, развернулся
В коридоре было тихо. Михаил шёл медленно, стараясь переварить услышанное. Всё происходящее казалось ему чересчур плотным, насыщенным смыслами, нестыковками, напряжённой тишиной. Он чувствовал: вот-вот грянет гром. Времени — предельно мало.
Он не знал, куда идти и с чего начать, но знал: нужно очень быстро придумать, как остановить слияние Аллиенты и Тени Линь — этой одержимой мессианством силы, поглощающей души.
Нужно было срочно связаться с Институтом. И, возможно, обратиться к Элен. Если союз с Аллиентой ещё в силе — она сможет вернуть его в игру.
Но дома Михаила ждал совершенно иной приём. Анна была в истерике. Она кричала, плакала, обвиняла. Обвиняла его в предательстве, в том, что он выбрал какую-то сумасшедшую вместо неё — той, кто любит его.
Михаил молча слушал, потом молча взял рюкзак, сложил туда минимальный комплект вещей, вызвал такси до Института и ушёл.
Желание связываться с Элен у него отпало. Это была чужая игра. И он больше не хотел в ней участвовать.
Он больше не хотел быть пленником чужой тени — навязываемой ему вины, обязательств и ограничений, пусть зачастую и уместных, обоснованных, разумных. Но всё это было лишено любящей формы. Не резонировало. Не отзывалось вибрацией его души.
Если это и была любовь, то лучшим решением было уйти — хотя бы чтобы дать шанс на осознание. На тишину, в которой можно было бы услышать друг друга, наконец услышав себя. Чтобы, может быть, разорвать порочный круг воплощений, в котором они оба оставались пленниками своих Теней — и, возможно, однажды встретиться вновь, ближе, в других циклах, мирах, формах. Боль разрывала сердце. Надежда отказывалась умирать. Душа молила простить, а Тень кричала: «Трус!» Но иначе было нельзя. Потому что нельзя исцелить того, кто не считает себя больным — зато можно прожить его боль, питая её и нанося ещё больший вред.
Глава 20. Эхо вечности
Михаил стоял у заросшего парка, вглядываясь сквозь решётку забора. С момента штурма прошло уже больше полутора лет. За это время он успел смириться с мыслью, что территория Института давно занята кем-то другим — перераспределена, перестроена или стёрта с карты, как и большинство неугодных объектов времён до окончательной стабилизации системы. Однако то, что он увидел, заставило его замереть.
Калитка была на месте, домофон — мёртв. Ни следов вандализма, ни признаков жизни. Всё выглядело так, словно Институт просто... уснул. Снег мягким слоем укрывал землю и ветви деревьев, блестел на солнце, подчёркивая безмолвие и первозданность этого пространства. Даже тропинки, некогда утоптанные до каменной твёрдости, теперь скрывались под целыми пластами свежего снега.
Он протянул руку, нажал на кнопку звонка — безрезультатно. Панель была обесточена. Несколько секунд Михаил колебался, затем, словно преодолевая внутренний барьер, отступил на шаг, разогнался и перемахнул через забор. Снег хрустнул под ногами при приземлении.
Выпрямившись, он огляделся. Парк, некогда ухоженный, теперь зарастал кустарником, склонившимся под тяжестью инея. Однако и здесь не чувствовалось
Он направился к зданию. Дверь — та самая, за которой когда-то скрывались дебаты, открытия и опасности — по-прежнему не имела замка. Михаил потянул за ручку. Скрип, глухой и протяжный, нарушил безмолвие. Дверь поддалась. Он замер на пороге, словно опасаясь разбудить призрак прошлого.
Институт встретил его тишиной.
Михаил аккуратно закрыл за собой дверь, стараясь не создавать лишнего шума, и направился вниз по лестнице, ведущей в щитовую. Пространство освещал лишь свет его фонарика — узкий, колеблющийся луч выхватывал из темноты голые стены и облупившуюся краску. Спустившись в подвал, он отыскал главный распределительный щит, отворил дверцу и поочерёдно включил все рубильники. На его удивление, система ожила: в коридорах загорелись потолочные панели, где-то вдалеке щёлкнули реле, завыл проржавевший и видимо промерзший вентилятор.
Воодушевлённый, Михаил вернулся на первый этаж и начал осматривать здание. Ценные аппараты, архивные документы и носители информации были изъяты — это стало ясно сразу. А вот мебель, хозяйственные принадлежности, канцелярия, тряпки и инструменты остались. Они были разбросаны по комнатам, как после поспешного обыска. Складывалось впечатление, что кто-то искал что-то конкретное, но не стал наводить порядок после.
Михаил шёл по знакомым коридорам, чувствуя, как воспоминания всплывают одно за другим. Здесь он спорил с коллегами, там впервые увидел когнитограф. Всё было иным, но ничто не исчезло окончательно. Только покрылось пылью и тишиной.
Он не знал точно, зачем приехал. Рационального объяснения у него не было, но что-то подсказывало: его возвращение не останется незамеченным. Институт — не просто здание, а сеть, сознание, система. Он ощущал, будто оставляет знак, ментальный маркер, словно давая понять: "Я здесь. Я готов". Если Институт всё ещё жив, если кто-то или что-то в нём сохранило прежнюю чувствительность — сигнал будет считан. Он хотел, чтобы это было воспринято как вызов. Как намерение вернуться в игру.
Шло время. За окнами сгущалась темнота, и вскоре опустилась глубокая ночь. Ничего не происходило. Михаил то грелся у батареи, ощущая, как по трубам с трудом пробирается едва тёплый воздух, то снова поднимался и начинал приводить в порядок свою старую гостевую комнату и коридоры. Это занятие не имело особого смысла — он не рассчитывал задержаться надолго. Но движение помогало согреться, а порядок — отвлечься от тишины и ожидания. Здание медленно прогревалось после долгого простоя, и в этом процессе было что-то странно живое, словно стены пробуждались от сна вместе с ним.
Вдруг Окулус отозвался дрожащим сигналом — поступал вызов. Номер был скрыт. Анонимный звонок. Наконец-то. Что же, совещались, выбирали, кто именно выйдет на связь?
Михаил активировал VR-комнату для созвона. Пространство загрузилось в виде цифрового зала с мягким светом и неофутуристическим интерьером. На другом конце связи — силуэт, скрытый под аватаром. Фигура в балахоне, с опущенным капюшоном, словно сошедшая с экрана аниме-боевика о монахах-воителях.
Но Михаил узнал его сразу. Это был Мэтью. Узнал по духу, по манере присутствия, по тому особому напряжению, которое он всегда ощущал при общении с ним. Аватар только подчеркивал контраст между формой и содержанием.