Туннель

Сабато Эрнесто

Я приехал в имение в четверть одиннадцатого. Не желая привлекать внимание шумом мотора, я поставил машину на главном шоссе и зашагал к дому. Стояла невыносимая жара, затишье было изнуряющим, и только шепот моря нарушал тишину. Временами лунный свет проникал сквозь тяжелые тучи, и я без труда прошел по центральной аллее, обсаженной эвкалиптами. Показался дом: окна первого этажа были освещены, — значит, Мария и Хантер еще ужинали.

Жара была тяжелой и зловещей, как всегда перед летней бурей. Очевидно, после ужина они пойдут в парк. Я спрятался в укромном уголке, чтобы наблюдать за парадной лестницей, и приготовился ждать.

XXXVI

Ожидание было нескончаемым. Не знаю, сколько прошло этого отвлеченного, неизвестного времени,

равнодушного к нашим чувствам и судьбам, к зарождению любви или ее краху, к приближению смерти. Но для меня оно было чудовищно долгим, заполненным событиями и воспоминаниями; оно было то темной и бурной рекой, то вечным морем, до странности спокойным и гладким, в котором Мария и я, неподвижно стоя друг против друга, созерцали себя; потом море вновь становилось рекой и увлекало нас, как в детском сне, и я видел Марию, бешено скакавшую на лошади, — волосы развеваются по ветру, глаза горят, а я, в родной южной деревушке, больной, заточенный в своей комнате, смотрю через оконное стекло на снег такими же горящими глазами. И казалось, будто мы оба прожили жизнь в параллельных коридорах или туннелях, не подозревая, что идем совсем рядом, — две близкие души, для которых время течет одинаково, — чтобы встретиться в конце коридора, перед написанной мною картиной: она была ключом, предназначенным лишь для одной Марии, как тайное предостережение, что я уже здесь, что коридоры наконец пересеклись и настал час нашей встречи.

Настал час нашей встречи! Но пересеклись ли коридоры и соединились ли наши души? Какое глупое заблуждение! Нет, коридоры продолжали идти параллельно, как и раньше, хотя стена, которая разделяла нас теперь, стала стеклянной, и я мог видеть Марию, молчаливую и недоступную… Хотя и эта стена не всегда бывала прозрачной, временами она вновь превращалась в черный камень, и тогда я не знал, что творится по ту сторону, что делает Мария, когда она скрыта от меня, какие странные события приключаются с нею. Мне даже чудилось, будто и лицо ее менялось, искажалось ироничной гримасой, и, возможно, она смеялась с другим, а история с коридорами была моей детской выдумкой, нелепым заблуждением; так или иначе, существовал только один туннель, темный и одинокий, — мой туннель, по которому я прошел детство, молодость, жизнь. И когда в одном из прозрачных просветов стеклянной стены появилась эта девушка, я наивно решил, что она пришла из другого туннеля, соседнего с моим, хотя на самом деле она принадлежала огромному миру, миру без границ, недоступному жителям туннелей; возможно, она приблизилась к странному окошку из любопытства, стала свидетельницей моего неизлечимого одиночества, или ее заинтриговал немой язык — ключ к моему полотну. И пока я брел по коридору, она снаружи жила обычной жизнью, той суетливой жизнью, которой живут все люди снаружи, странной, абсурдной жизнью с ее танцами и праздниками, радостью и беспечностью. Лишь изредка, когда я проходил мимо окон, я видел, что она молча, тоскливо ждет меня (почему меня и почему молча, тоскливо?); но бывало, она не появлялась вовремя или вообще забывала о погребенном заживо существе, и я, прижавшись лицом к стеклянной стене, видел, как она беззаботно танцует или смеется вдалеке, или, что еще хуже, совсем не видел ее и воображал, будто она сейчас в самых недоступных, неожиданных местах. И тогда я чувствовал, что одиночество, на которое я осужден, куда страшнее, чем казалось вначале.

XXXVII

Когда прошло бесконечное время морей и туннелей, Хантер и Мария спустились по парадной лестнице. Увидев их идущими под руку, я почувствовал, что мое сердце затвердевает и холодеет, превращаясь в кусок льда.

Они шли медленно, как люди, которым некуда спешить. «Куда им торопиться?» — с горечью подумал я. Но ведь Мария знала, что я нуждался в ней сегодня, что изнывал этим вечером, что буду бесконечно страдать каждую минуту бесполезного ожидания. Знала, что в этот самый миг, когда она наслаждается покоем, я буду мучиться в аду подозрений и фантазий. Какое безжалостное и холодное чудовище может притаиться в сердце

самой хрупкой женщины! Она способна созерцать предгрозовое небо и медленно прогуливаться по парку под руку с этим человеком (с этим ничтожеством!), чувственно вдыхать аромат цветов, сидя с ним рядом на траве и зная, что в эту минуту я буду напрасно высматривать ее, позвоню ей домой, узнаю, что она отправилась в имение, а сам погибну в черной пустыне, мучимый сомнениями, которые, точно полчища голодных, прожорливых червей, копошатся у меня в душе.

И Мария разговаривала с этим жалким человеком! О чем можно говорить с таким грязным типом? На каком языке?

А может, жалок я? И они смеются как раз надо мной? Разве я не был идиотом, дикарем, посылающим из туннеля шифрованные письма?

Хантер и Мария долго гуляли по парку. Буря уже нависла над нами, черная, разрываемая громом и молниями. Подул ветер из пампы, упали первые капли дождя. Гулявшим пришлось скрыться в доме. Сердце мое забилось с мучительной яростью. В своем убежище, под деревьями, я понял, что наконец увижу развязку, которую много раз представлял себе, и грязная тайна будет раскрыта.

Я наблюдал за первым этажом: там было совершенно темно. Вскоре зажегся свет в средней спальне, принадлежавшей Хантеру. Пока все шло без неожиданностей — спальня Хантера находилась напротив лестницы, и было естественно, что эти окна осветились первыми. Теперь должен вспыхнуть свет в другой комнате. Каждая секунда, которая могла потребоваться Марии, чтобы пройти к себе, сопровождалась бешеными ударами моего сердца.

Но свет в ее комнате так и не загорелся.

Боже мой, я не в силах описать, какое беспредельное одиночество заполнило мою душу. Будто последний пароход, вместо того чтобы увезти меня с необитаемого острова, прошел мимо, не заметив сигналов о помощи. Я медленно осел, словно на меня внезапно обрушилась старость.

XXXVIII

Стоя среди деревьев, раскачиваемых южным ветром, мокрый от дождя, я чувствовал, как предательски идет время. Наконец, сквозь дождь и слезы, я разглядел, что зажегся свет и в другой спальне.

Все, что произошло потом, вспоминается как кошмарный сон. Сражаясь с ветром, я вскарабкался на второй этаж по оконной решетке. По террасе добрался до двери. Проник во внутреннюю галерею и разыскал спальню Марии; луч света на полу безошибочно указал мне комнату. Дрожащей рукой я сжал нож и открыл дверь. Когда Мария взглянула на меня блестящими глазами, я стоял в проеме. Я приблизился к ее кровати, и она тихо спросила меня:

— Зачем ты пришел, Хуан Пабло? Схватив ее за волосы, я прошептал:

— Я пришел убить тебя, Мария. Ты покинула меня. И тогда, рыдая, я вонзил нож ей в грудь.

Мария стиснула зубы и закрыла глаза; когда я вытащил нож, залитый кровью, она с трудом раскрыла их и взглянула покорно и тоскливо. Я вдруг рассвирепел и стал наносить удары еще и еще, в грудь и в живот.

Затем выбежал на террасу и спустился вниз с такой ловкостью, будто дьявол овладел мною. Вспышка молнии в последний раз осветила место, некогда принадлежавшее нам обоим.

Я помчался в Буэнос-Айрес. Приехал в четыре или в пять утра. Позвонил из кафе Альенде, заставил разбудить его и сказал, что должен срочно его видеть. Потом побежал на улицу Посадас. Слуга-поляк уже ждал меня у дома. На пятом этаже, у лифта, стоял Альенде, широко раскрыв беспомощные глаза. Я за руку втащил его в квартиру. Поляк, как идиот, вошел следом, ошеломленно уставившись на меня. Я велел его выгнать. Едва он скрылся, я заорал:

— Я только что из имения! Мария — любовница Хантера!

Лицо Альенде застыло.

— Глупец! — прошипел он с ледяной ненавистью. Раздраженный его неверием, я закричал:

— Это вы глупец! Мария была и моей любовницей, и любовницей многих других!

Чудовищное удовольствие переполняло меня, а слепой выпрямился и словно окаменел.

— Да! — кричал я. — Я обманывал вас, а она обманывала нас всех! Но теперь она уже никого не обманет! Понимаете? Никого! Никого!

— Безумец! — зарычал слепой и бросился на меня, растопырив руки, походившие на когтистые лапы.