Туннель
Шрифт:
— Какие мучительные и жестокие события? — закричал я.
Но Мария не слышала меня, она сама была словно в забытьи и тоже казалась одинокой.
Прошло много времени, наверное полчаса. Я почувствовал, что Мария гладит мое лицо, как это случалось раньше. Говорить не было сил. Я по-детски уткнулся ей в подол, и мы сидели долго-долго; время остановилось, будто не было ничего, кроме детства и смерти.
Как жаль, что в глубине таилось нечто подозрительное и загадочное! Как хотелось мне быть неправым, как желал я, чтобы Мария всегда оставалась такой, как сейчас! Но тщетно: пока я прислушивался к ее сердцу, стучавшему совсем близко, пока рука ее ласкала мне волосы, темные мысли шевелились в моей голове, словно крысы в затопленном подвале; они дожидались освобождения, глухо пища и ворочаясь в грязи.
XXVIII
Произошло что-то необычное. Вернувшись домой, мы увидели, что Хантер
— Эти мне нынешние романы! Коли хотят, пусть пишут… Но зачем их читать?
Вновь воцарилась тишина; Хантер вовсе не пытался сгладить неприятное впечатление от своих слов. Я заключил, что он почему-то злится на Марию. Но поскольку до того, как мы ушли к морю, ничего особенного не произошло, значит, претензии Хантера родились, пока мы разговаривали там; нельзя было не понять, что виной всему — наша долгая беседа, точнее — наше долгое отсутствие. Вывод: Хантер ревнив, и это доказывает, что его отношения с Марией не просто дружеские или родственные. Конечно, Марии не обязательно любить его, напротив, тем скорее Хантер разозлится, заметив, что Мария обращает внимание на других. В любом случае, если его раздражение вызвано ревностью, он должен враждебно вести себя по отношению ко мне, ведь иных причин злиться на меня у него нет. Так и произошло. Даже если бы я не заметил множества подозрительных высказываний, вполне хватило бы взгляда, который Хантер бросил на меня, едва Мария заговорила об обрыве.
Лишь только мы вышли из-за стола, я сослался на усталость и отправился к себе, намереваясь как можно лучше разобраться в происходящем. Я поднялся по лестнице, открыл комнату, зажег свет, громко хлопнул дверью и стал прислушиваться, стоя у порога. Вскоре до меня донесся голос Хантера — он что-то проговорил раздраженно, но разобрать было трудно. Мария не отвечала; Хантер произнес вторую, еще более длинную фразу и еще более раздраженно; Мария что-то очень тихо сказала, ее слова совпали с последними словами Хантера, затем послышался звук отодвигаемых стульев, и раздались шаги на лестнице. Я быстро запер дверь, но не отходил, приложив ухо к замочной скважине: вскоре кто-то прошел мимо — это были женские шаги. Я долго лежал с открытыми глазами, размышляя обо всем, что произошло, и стараясь уловить какой-нибудь шум. Но за целую ночь не раздалось ни звука.
Я не мог заснуть; всевозможные догадки, которые раньше не приходили мне на ум, терзали меня. Первоначальное предположение было наивным: Марии вовсе не обязательно любить Хантера, чтобы тот ревновал ее (что, кстати, естественно), и подобный вывод тогда успокоил меня. Теперь же я понимал, это было не обязательно, но и не являлось препятствием.
Мария могла любить Хантера, а он тем не менее ревновал ее.
Дальше. Откуда я взял, будто между ними что-то было? Объяснений сколько угодно! Во-первых, если Хантер надоедает ей своей ревностью, а она его не любит, тогда зачем она так часто ездит в имение? Обычно там никого нет, кроме Хантера (не знаю, холост он или вдов, по-моему, Мария как-то сказала, что он расстался с женой), но главное — этот сеньор живет в имении один. Во-вторых, существовала еще одна причина, из-за которой я подозревал Марию в близких отношениях с кузеном, — она всегда отзывалась о Хантере равнодушно, так, как обычно говорят о родственниках, и ни разу ни намеком не упомянула, что Хантер влюблен в нее, что он ревнив. В-третьих, не далее чем сегодня Мария рассказывала мне о своих слабостях. Чего она добивалась? В письме я признался ей во многих мерзостях: попойках и проститутках, и теперь она говорила, что понимает меня, что она тоже не из тех, кто любуется парком под луной и лодкой, бегущей по волнам. Не имела ли она в виду, что и в ее жизни были такие же темные и постыдные страсти? И не был ли Хантер одной из них?
Я пережевывал эти выводы и думал над ними всю ночь, мусоля их со всех сторон. Окончательным заключением, показавшимся безупречным, было: Мария — любовница Хантера.
Как только это стало для меня ясно, я спустился вниз, взяв чемодан и этюдник. Столкнувшись с одним из слуг, который уже открывал окна и двери, чтобы приступить к уборке, я велел ему
Мне пришлось просидеть несколько часов на маленьком вокзале. Я вдруг решил, что должна появиться Мария, и ждал этого с горьким удовлетворением, которое испытывает обиженный ребенок, прячась где-нибудь, считая, что с ним поступили несправедливо, и ждет, когда же кто-нибудь из старших признает свою вину, разыщет его и попросит прощения. Но Мария не пришла. Увидев поезд, я в последний раз взглянул на дорогу, еще надеясь, что Мария появится, но ее не было, и мне стало безумно одиноко.
Пока поезд мчался к Буэнос-Айресу, я смотрел в окно. Мы проезжали мимо ранчо; женщина, стоявшая под навесом, выпрямилась, чтобы посмотреть на поезд. Дурацкая мысль пришла мне в голову: «Я вижу эту женщину в первый и последний раз. Я больше никогда ее не увижу». Мысли мои швыряло, как пробку в реке. Теперь они крутились вокруг женщины под навесом. Какое мне было до нее дело? Но я никак не мог смириться с тем, что еще одно прожитое мгновение осталось позади; мне казалось, все это уже умерло — пройди поезд минутой позже, позови эту женщину кто-нибудь из дома, и ее в моей жизни не существовало бы.
Все представлялось мне скоротечным, бесполезным, невнятным. В голове был полный сумбур, и Мария казалась каким-то расплывчатым печальным пятном. Только несколько часов спустя мой мозг стал работать с прежней ясностью и силой.
XXIX
Дни, предшествовавшие смерти Марии, были самыми ужасными в моей жизни. Невозможно подробно рассказать обо всем, что я перечувствовал, передумал и переделал, и если некоторые события вспоминаются в мельчайших деталях, то целые часы и даже дни предстают передо мной нелепыми и мутными снами. Кажется, я несколько дней пьянствовал, валялся на кровати или на скамейке в Пуэрто-Нуэво. Помню, что, выйдя на вокзале Конститусьон, я зашел в бар и попросил одну за другой несколько порций виски, затем встал, взял такси и поехал в бар на улице Двадцать Пятого Мая или Леандро Алема. Опять музыка, шум, крики, омерзительный гогот, от которого меня передергивало, разбитые бутылки и слепящие огни. Потом тяжесть, мучительная головная боль, полицейский участок, надзиратель, открывающий дверь, офицер, который что-то мне объясняет, — и вновь я вижу себя, бредущего по улице то и дело почесываясь. Возможно, я опять зашел в бар. Несколько часов (или дней) спустя кто-то отвез меня в мастерскую. Мне снился кошмарный сон: я разгуливал по крыше собора. Помню еще, как проснулся в своей комнате ночью, умирая от страха, что комната стала необъятно большой и, сколько бы я ни бежал, мне никогда не добраться до ее конца. Не знаю, много ли прошло времени, пока первые лучи солнца не проникли в окно. Я бросился в ванную и, не раздеваясь, плюхнулся в воду. Холодная вода немного привела меня в чувство, и в памяти стали возникать разрозненные картины, не связанные между собой, как первые предметы, которые появляются на воде после потопа: Мария, сидящая на склоне, Мими, размахивающая мундштуком, станция Альенде, магазин у вокзала под названием «Доверие» или «Имение», Мария, спрашивающая о набросках, мой крик: «Какие наброски?», уничтожающий взгляд Хантера, я, прислушивающийся к разговору родственников, матрос, швыряющий бутылку, непроницаемые глаза Марии, приближающейся ко мне, поцелуи грязной женщины и то, как я страшно ударил ее кулаком, блохи по всему телу, Хантер, разглагольствующий о детективах, шофер из имения. Вспоминались и обрывки снов: опять собор темной ночью, бесконечная комната…
По мере того как вода оказывала свое действие, одни куски, поднимаясь на поверхность сознания, соединялись с другими, и стала вырисовываться полная картина, скорбная, как разоренный наводнением город.
Я вылез из ванны, снял с себя все, надел сухую одежду и принялся сочинять письмо Марии. Вначале я написал, что хотел бы объяснить причину моего бегства из имения (я зачеркнул «бегство» и написал «отъезд»). Затем добавил, что высоко ценю тот интерес, который она проявляет ко мне (зачеркнул «ко мне» и написал «к моей особе»). Что я восхищаюсь ее добротой и чистыми намерениями, хотя, по ее же признанию, ею иногда овладевают «низкие страсти». Что я тоже не из тех, кто любуется парками под луной и лодкой, бегущей по волнам, но, как она могла представить (я зачеркнул «представить» и написал «догадаться»), этого недостаточно, чтобы сохранить нашу любовь; непонятно, как женщина ее склада говорит о своей любви мужу, мне и в то же время спит с Хантером. Тем более, уточнил я, что она спит и со мной и с мужем. Письмо заканчивалось словами: подобные факты дают богатый материал для анализа и так далее и так далее.