Туннели
Шрифт:
— Если вообще очнется, — тихо проговорил он.
Глава 26
Ребекка проснулась от шума машин. Движение, как всегда по понедельникам, было плотнее обычного, и с улицы, тринадцатью этажами ниже, беспрестанно доносились сигналы автомобилей. Занавески чуть колыхались на ветру. Она с отвращением поморщилась, почувствовав застоявшуюся табачную вонь — тетя Джин вчера весь вечер курила без перерыва. Несмотря на то, что Ребекка плотно закрыла дверь к себе в комнату, дым все равно забирался во все щели, словно коварный желтый туман, жаждущий захватить все углы.
Девочка
Ребекка подошла к двери, взялась за ручку и вдруг замерла, как будто ей пришла в голову неожиданная мысль. Она медленно развернулась и возвратилась к кровати. Ее взгляд остановился на двух фотографиях в тонких серебряных рамках, стоящих на тумбочке.
Ребекка села на кровать и взяла фотографии в руки. Одна, немного размытая, изображала Уилла, опирающегося на лопату. На другой молодые доктор и миссис Берроуз сидели в полосатых шезлонгах на каком-то пляже. Миссис Берроуз с нежностью смотрела на огромное мороженое, а доктор Берроуз, похоже, пытался прихлопнуть муху, и рука у него была размыта.
Они все разошлись в разные стороны. Семья развалилась. Неужели после всего этого Ребекка должна была нянчиться с тетей Джин, еще более ленивой и капризной, чем миссис Берроуз?
— Нет, — вслух сказала Ребекка. — Мне тут больше делать нечего.
У нее на губах заиграла легкая улыбка. Девочка в последний раз взглянула на фотографии и глубоко вдохнула.
— Спасибо! — равнодушно сказала она и с такой силой бросила их в стену, что на выцветший плинтус со звоном посыпалось битое стекло.
Через двадцать минут Ребекка собралась в путь. Поставив свои чемоданчики у входной двери, она отправилась на кухню. Тетя Джин хранила свой запас сигарет в шкафчике рядом с мойкой. Ребекка разорвала с десяток пачек и вытряхнула их содержимое в раковину. Потом она взялась за теткину дешевую водку. Открутив крышечки, она вылила все пять бутылок на сигареты.
Наконец она взяла у плиты коробок кухонных спичек, открыла его, достала спичку, чиркнула ею и подожгла смятый газетный лист.
Отойдя на безопасное расстояние, Ребекка бросила пылающий бумажный ком в мойку. Сигареты и алкоголь загорелись с приятным шипением, пламя стало лизать цветастые плитки над мойкой и кран, покрытый фальшивым хромом. Девочка не осталась любоваться плодами своих трудов. Входная дверь хлопнула, и Ребекка со своими чемоданчиками навсегда покинула квартиру. Под звуки пожарной сигнализации она спускалась по лестнице.
С тех пор как его друга забрали из камеры, Честер с каждым днем, проведенным в вечной ночи тюрьмы, все глубже погружался в отчаяние.
— Один. Два. Т-т…
Мальчик попытался выпрямить руки, чтобы отжаться от пола, — он ежедневно заставлял себя делать упражнения.
— Т-три… — выдохнул он и беспомощно опустился на каменный пол, упав лицом в невидимую грязь. Честер медленно перевернулся, сел, поглядел на окошко в двери, чтобы убедиться, что никто за ним не наблюдает, и сложил руки. «Господи…»
Молитва у него неизменно ассоциировалась с неловкой тишиной на школьных собраниях, перемежавшейся покашливанием… сразу после нестройно спетых гимнов, в которые, к радости хихикающих одноклассников,
Нет, искренне молятся только придурки.
«Пожалуйста, пошли кого-нибудь…»
Он еще сильнее сжал ладони, уже не стыдясь этого. Что еще ему оставалось? Честер вспомнил, как у них жил двоюродный дедушка. Его поселили в гостевой комнате, и мама отвела Честера в сторону и объяснила, что этот странный тощий человечек лечится облучением в лондонской больнице, что он «семья», хоть Честер никогда его до этого не видел, и что к нему надо относиться с уважением.
Он живо представил себе дедушку: как тот шуршит газетами, сердито отодвигает тарелку с отличными спагетти болоньезе («Не стану я есть всякую иностранную пакость!»), хрипло кашляет из-за того, что, к неудовольствию матери Честера, постоянно курит самокрутки.
После первой недели поездок в больницу дедушка ослаб и стал более замкнутым; он напоминал засохший лист, еще держащийся на ветке. Старик больше не говорил о том, как живут «у них на севере», дышал с жутким присвистом и даже не пытался пить чай. Честер слышал через стену, как в последние дни перед смертью он взывает к Богу. Только теперь мальчик понял его.
«Пожалуйста, помоги, пожалуйста…»
Честер чувствовал себя одиноким и заброшенным. Ну почему, почему он согласился помогать Уиллу в этом нелепом предприятии? Почему он не остался дома? Мог бы сейчас сидеть в тепле, в безопасности… но он не остался дома, он пошел с Уиллом, и теперь ему оставалось только следить за ходом времени по гнетуще одинаковым мискам с едой, которые приносили дважды в день, и промежуткам беспокойного сна. Честер привык к постоянному гулу в камере — Второй Офицер объяснил, что это работают машины на «Вентиляторных станциях». Теперь этот звук порой казался мальчику даже приятным.
В последнее время Второй Офицер стал обращаться с ним мягче, даже иногда удостаивал его ответов на вопросы; как будто уже не имело значения, насколько официально держится полицейский с заключенным. Из-за этого Честер начинал с ужасом думать, что его оставят здесь навсегда или, напротив, что скоро что-то изменится — но, подозревал он, не к лучшему.
Эти подозрения только укрепились, когда Второй Офицер отворил дверь и велел Честеру искупаться, предоставив в его распоряжение губку и ведро с темной водой. Несмотря на дурное предчувствие, мальчик с радостью воспользовался возможностью вымыться, хоть это и было ужасно больно — его экзема вспыхнула с небывалой силой. Раньше у него шелушилась кожа только на руках, изредка затрагивая лицо, но теперь болезнь распространилась по всему телу, и у Честера чесался каждый сантиметр кожи. Второй Офицер заодно выдал ему кое-какую одежду; от широченных брюк из мешковины кожа зудела еще сильнее, если только такое было возможно.
Не считая этого события, никаких изменений в жизни Честера не произошло. Мальчик потерял счет дням, проведенным в камере в одиночестве; может быть, он сидел там уже месяц, но точно сказать он не мог.
Как-то раз у него появился повод для радости: Честер обнаружил на одной из стен нацарапанные буквы. Медленно водя пальцами по камням, он нащупывал имена, инициалы и цифры — вероятно, даты. В самом низу кто-то выдолбил крупными буквами: «Я ЗДЕСЬ УМЕР МЕДЛЕННОЙ СМЕРТЬЮ». После этого Честеру расхотелось читать надписи на стене.