Твоими глазами
Шрифт:
Она встала и взглянула на Симона.
— И даже тьму, — добавила она. — Даже самую беспросветную тьму, даже то, что, кажется, от нас совсем не зависит, мы создаём сами.
Она включила приборы.
Я замер в ожидании, но ничего не менялось. Мы просто сидели, глядя друг на друга. Нас окружало низкое, нарастающее гудение систем охлаждения сканеров.
И тут что-то всё-таки изменилось. Между нами, на столике из сосны, появились пять стеклянных банок с водой. На дне был виден песок, водоросли и крабовые панцири.
Лиза и Симон видели то же, что и я. Пять стеклянных банок. Или, может быть, не точь-в-точь так, как то, что я видел. Но они помнили то же, что и я.
Мы все трое вернулись в один день тридцать лет назад.
Не знаю, как всё это получилось. Как это удалось. Мы, без каких-либо дополнительных средств, с помощью только магнитного стимулятора и сканеров, передававших нам картины электрических процессов и циркуляции жидкостей в мозгу и теле каждого из нас, непосредственно воспринимали сознание друг друга. Я до сих пор этого не понимаю.
Думаю, всё дело в том, что нас очень многое связывало в прошлом. Мы шли одними путями. Пусть мы и были ещё детьми.
Мы открыли какие-то двери. Да так, что эти двери уже невозможно было закрыть. И теперь они могли внезапно, ни с того ни с сего, распахнуться. Как вот случилось сейчас.
Я знал, что сейчас мы видим то, что происходило в один субботний день тридцать лет назад.
Когда с нами сидела фрёкен Йонна.
* * *
Меня очень редко оставляли с чужими людьми. Родители вели размеренную жизнь. Они почти никогда не уходили из дома по вечерам, и не нужно было искать, с кем меня оставить.
Но в ту субботу они собирались уйти на целый день. И родители Лизы тоже.
Если я правильно помню, в тот день они собрались в оперу.
Мои родители очень редко ходили в театр. Но, если я не ошибаюсь, фонд «Новый Карлсберг» финансировал какую-то оперную постановку. И сотрудникам лабораторий подарили на неё билеты.
Думаю, что как-то так оно и было.
И мы с Лизой попросили оставить нас в этот день вместе. И ещё мы попросили забрать к нам Симона с Марией.
Всё было сделано, как мы хотели.
Речь обо всём этом зашла в раздевалке детского сада. Мама Лизы спросила её, кого бы она хотела позвать посидеть с нами. Лиза взглянула на меня, и мы ответили: «фрёкен Йонну!»
Скорее всего, только Лиза сказала это, то есть она произнесла слова. Но мы оба об этом подумали.
Всё так и получилось. Легко и естественно, как это всегда получалось у Лизиной мамы.
*
Фрёкен Йонна пришла в первой половине дня.
Моя мама робела в её присутствии. Все люди робели перед ней.
Хотя она была всего лишь молодой девушкой, лет восемнадцати-девятнадцати,
Мои родители ушли. Выглядели они очень торжественно. Перед представлением предполагался банкет.
Фрёкен Йонна повезла нас к морю. Не помню точно, куда именно — мы ехали на трамвае, наверное, на пляж Хельголан или в Шарлоттенборг. У каждого из нас была с собой большая банка из-под варенья, и в эти банки мы складывали ракушки, водоросли, камешки или просто морской песок.
Было пасмурно и холодновато, мы шли, прижимая к себе свои банки, и фрёкен Йонна шла рядом.
Казалось, она вся светится. Мы видели исходящий от неё в этот хмурый день свет. Ветер трепал её волосы. Мы все вчетвером были счастливы, и мы знали, что это ощущение счастья каким-то образом передаётся нам от фрёкен Йонны.
Мы всегда чувствовали, что она какая-то особенная. Но ведь прежде мы никогда не оставались с ней наедине. В детском саду было много людей — детей и взрослых.
Там, на берегу, были только мы одни. Нам не нужно было делиться исходящим от неё счастьем с другими.
Мы очень остро его почувствовали.
Вернувшись домой, мы уселись на кухне и выставили перед собой на стол свои банки.
На берегу мы съели по бутерброду, а дома, на кухне, фрёкен Йонна заварила нам чай и выложила на тарелку голландское печенье с цветной глазурью.
Так мы и сидели, изучая наши банки из-под варенья. Мы говорили о том, как было бы здорово, если бы мы могли в них поплавать. Как в море. Мы бы увидели гренландских акул, косяки макрели. Селёдку. Треску. Косатку. Белугу.
Мы разговаривали, и тут что-то стало меняться. Мы увидели море изнутри — изнутри и из глубины. Это напомнило нам о тех днях, когда мы стояли у ограды перед железной дорогой и представляли себе те края, куда идут поезда.
Точно так же, так же отчётливо мы увидели море. Мы увидели всё.
Но на этот раз с нами был взрослый, и взрослым этим была фрёкен Йонна.
*
Перед сном она нам пела.
Маме она пообещала, что уложит нас спать в положенное время, и тем не менее мне кажется, мы припозднились. Она не хотела отпускать нас.
Мы чувствовали, что ей нравится быть с нами. Что она не хочет с нами прощаться.
Она спела много песен, песен, которые мы никогда прежде не слышали. Некоторые из них, казалось, родились на дне моря.
Наконец она поднялась и вышла из комнаты.
Я, должно быть, начал уже засыпать. Но тут в комнате вновь стало светло. Симон зажёг свет и сел на кровати.
— Мы можем навестить мою маму, — сказал он. — Она жива. У неё всё хорошо.
Мне это не понравилось. Я посмотрел на Лизу и понял, что ей эта мысль тоже не по душе.