Ты и я

But can you save me? Come on and save me If you could save me From the ranks of the freaks Who suspect they could never love anyone. [1] Aimee Mann Save Me

Мимикрия проявляется, когда какое-то безвредное животное использует свое сходство с опасным существом, живущим на одной с ним территории. Оно имитирует его окраску и поведение и пугает всех встречных — таким образом ему удается выжить.

— Кофе?

Официантка смотрит на меня поверх очков. Держит серебристый термос. Протягиваю ей чашку.

— Спасибо.

Она наполняет ее.

— На ярмарку приехали?

Киваю в ответ.

— А что за ярмарка?

— Лошадей.

Она смотрит на меня, надеясь, что объясню, почему оказался в Чивидале дель Фриули. Не дождавшись ответа, достает блокнот.

— В каком вы номере?

Показываю ключ.

— Сто девятнадцать.

Она записывает номер.

— Если захотите еще кофе, можете сами налить в буфете.

— Спасибо!

— Не за что.

Когда она удаляется, достаю из бумажника сложенный вчетверо листок бумаги и разглаживаю его на столе.

Эту записку написала моя сестра Оливия десять лет тому назад, двадцать четвертого февраля двухтысячного года.

Мне было тогда четырнадцать лет, а ей ДВАДЦАТЬ ТРИ ГОДА.

Вечером восемнадцатого февраля двухтысячного года я рано лег спать и сразу уснул, однако ночью проснулся и больше уже не сомкнул глаз.

В шесть десять я лежал, натянув толстое пуховое

одеяло до самого подбородка, и дышал открытым ртом.

В доме стояла тишина. Слышались только дождь, стучавший в окно, шаги матери этажом выше — она прошла из спальни в ванную — и сипение, исходившее из моего горла.

Вскоре мама придет будить меня, чтобы отвезти к ребятам.

Я включил лампу в виде кузнечика, стоящую на тумбочке. Зеленый свет упал в угол, где лежали рюкзак, набитый одеждой, куртка, мешок с лыжными ботинками и стояли лыжи.

В промежутке между тринадцатью и четырнадцатью годами я неожиданно вытянулся, словно меня откормили удобрениями, и стал выше сверстников. Мама говорила, что меня, наверное, тянули две тягловые лошади. Я уйму времени проводил перед зеркалом, разглядывая свою бледную кожу, усыпанную веснушками, волосы на ногах. Голову мою украшал каштановый кустарник, из которого торчали уши. Половое созревание изменило черты лица, и между зелеными глазами у меня выступал крупный нос.

Я поднялся и полез в карман рюкзака, лежавшего у двери.

— Перочинный нож тут. Фонарик тоже. Все есть, — прошептал я.

В коридоре послышались шаги матери. Должно быть, она в синих туфлях на высоких каблуках.

Я юркнул в кровать, погасил свет и притворился, будто сплю.

— Лоренцо, проснись. Уже поздно.

Я повернул голову и потер глаза.

Мама подняла штору.

— Какая противная погода… Будем надеяться, что в Кортине лучше.

В тусклом рассвете нарисовался ее тонкий силуэт. На ней были юбка и серый жакет, которые она надевала, когда занималась каким-нибудь важным делом. Глухой свитер. Жемчужное ожерелье. И синие туфли на высоких каблуках.

— Доброе утро. — Я зевнул, как будто только что проснулся.

Она присела ко мне на кровать.

— Дорогой мой, хорошо спал?

— Да.

— Пойду приготовлю завтрак… А ты умойся пока.

— А что Нихал?

Она поворошила мне волосы.

— В это время он еще спит. Он дал тебе выглаженные майки?

Я кивнул.

— Ну, вставай.

Я и хотел бы подняться, но что-то сдавило мне грудь.

— Что с тобой?

Я взял ее за руку.

— Любишь меня?

Она улыбнулась:

— Конечно люблю.

Она поднялась, посмотрелась в зеркало возле двери и пригладила юбку.

— Ну, давай же, вставай. Сегодня тоже тебя нужно тянуть из постели?

— Поцелуй.

Она наклонилась ко мне.

— Ладно, ведь не на военную службу отправляешься, а всего лишь на «лыжную неделю».

Я обнял маму, прижался щекой к ее светлым волосам, ниспадавшим на лицо, и уткнулся в шею.

От нее исходил приятный запах. Он почему-то заставил меня подумать о Марокко. Представились узкие улочки со множеством лотков, покрытых какой-то пестрой пылью… Но я никогда не бывал в Марокко.

— Чем это пахнет?

— Сандаловым мылом. Как обычно.

— Дашь мне?

Она подняла брови:

— Зачем?

— Умоюсь, и ты будешь со мной.

Она стянула с меня одеяло.

— Что это еще за новости — умоюсь… Ладно, не дури, тебе некогда будет даже вспомнить обо мне.

Я смотрел из окошка «БМВ» на стену зоопарка, облепленную мокрыми предвыборными плакатами.

Над стеной в вольере хищных птиц сидел на сухой ветке черный гриф. Он походил на старуху в трауре, спящую под дождем.