Ты или никогда
Шрифт:
Можно сплавать на пароме к острову Свеаборг.
На пароме действует городской проездной.
Но сегодня паром, возможно, не ходит, а на острове полно птиц, которые хотят вовсе не хлебных крошек.
Хищных птиц.
Дикие утки выходят на лед, переваливаясь с боку на бок, направив клювы к пакету. Их тьма, они толкают и прижимают друг друга, сверху и снизу. Птиц помельче топчут другие, те хлопают крыльями, дрыгают лапками. Коричневое и сине-зеленое сливается в единую шумную массу. Селезень и утка выбиваются вперед, обгоняют толчею то низкими перелетами, то переходами вразвалку. Один мужчина умер и пролежал в своей постели шесть лет, пока его не хватились. А нашел его
Подальше от берега на льду что-то лежит, это домашняя утка. Она неподвижно смотрит на скованное море. Щурится, глядя на горизонт. Отыскав кусок хлеба с несколькими изюминами, я бросаю его как можно дальше. Кусок приземляется как раз перед клювом одиночки, но она не реагирует, не движется. Я бросаю еще кусок, и дикие утки, сгрудившиеся у моих ног, кричат, разинув клювы, в которых видны острые языки. Утки бросаются за кусками и обратно, туда и обратно, но все же остаются на месте — слишком ленивые или слишком умные, чтобы оставлять свои хлебные места и лететь за лакомым куском в такую даль. Я бросаю домашней утке третий кусок. Может быть, она умерла. Утки тоже умирают, просто я никогда этого не видела. Я оставляю пакет стае и иду по набережной, как можно дальше. Утка не шевелится. Я огибаю ее по краю набережной, наклоняюсь вперед. От ветра слезятся глаза. Клюва не видно, размытые контуры. Стая диких уток разорвала ее в клочья, свою же сестру по виду, каннибалы… в конце концов она утонет, когда просядет лед. Тогда она уже ничего не почувствует. Я сажусь на край набережной. Она холодная. Утиный гомон за моей спиной оглушителен. Земля испещрена желтыми и черными отверстиями от испражнений.
На льду чернеет утка-одиночка. Овалом, без намека на изгибы. Или на перья, на клюв, на утиные черты.
Это камень.
Поблизости проходят мальчик с бабушкой, краснощекие. Мальчик сосет леденец и скачет туда-сюда.
— А это — большой крохаль, — показывает бабушка.
Мальчик бросается в снег и водит руками и ногами, рисуя очертания «ангела».
Среди утиных лап мой пустой пакет. Теперь клювы щиплют полиэтилен. Из телефонной будки торчит пара ног, кто-то спит. Я иду по улице Александергатан. Жизнь и движение застыли. Температура на цифровом табло — минус двадцать три. В угловой витрине гномы все карабкаются по лестнице. Останавливаются, машут, спускаются, не в такт музыке, которая струится откуда-то сверху или сбоку.
Она все еще стоит у «Стокманна», рядом с остановкой трамваев. Брезент трепещет на ветру. Вход заклеен серебристой лентой в несколько слоев. Внутри не слышно разговоров. На месте входа, поверх надписи русскими буквами ПЕЧЕНЫЕ КАШТАНЫ висит листок в клетку с написанным от руки такими же буквами ЗАКРЫТО. Мне кажется, что и запаха нет. Что он исчез, всего за четыре дня. Испарился, истаял. Но проходит минута — и я чувствую. Глубоко под полярным запахом моря, под следами выхлопных газов проступает он — ореховый, чужой.
Трамваи ходят всегда. Только в Рождество рейсов меньше, а несколько ночных часов трамваи отдыхают в своих ангарах на краю города. Вот и все исключения, а так — всегда.
На этот раз в трамвае всего два человека. Немолодой водитель с пожелтевшими кончиками
И я.
Город безлюден. Ни на одной остановке в трамвай не заходят новые пассажиры. Мы едем по белому с коричневой каймой.
Вход в зимний сад запрещен, вывески и плакаты — «В праздничные дни закрыто» и «Не входить». Однако дыра в заборе с южной стороны все еще на месте, а моя скамейка на противоположной стороне свободна. В теплицах растут тропические растения, стеблями к стеклу. Под снежным покровом дремлет розарий. В газетах все рождаются и умирают люди. Сегодня среди умерших только люди старше восьмидесяти.
Вот и к тебе сон пришел. Ты сомкнула усталые веки.
Наш певчий брат покинул нас.
Спасибо за годы с нами. Спасибо за все, милая мама.
Иногда умирают молодые люди. Иногда ребенок.
Милый ангел прилетел, но остаться не захотел.
Светит звездочка моя, к ней хочу на небо я.
Мимо проходит девушка в рабочих штанах, с лопатой и ведром.
— С Рождеством, — говорит она, несмотря на мое незаконное вторжение, и шлепает дальше.
«Мобильные телефоны вызывают изменения в клетках мозга, — написано на четвертой странице. — Однако до сих пор не установлено, позитивны или негативны эти изменения». И: «Осетр под угрозой исчезновения. Синтетический эстроген этинилэстрадиол, который входит в состав противозачаточных таблеток, влияет на формирование половых органов молодых осетров, попадая в водоемы через канализационные стоки. Объема канализационных выбросов города с населением в сто тысяч человек достаточно, чтобы помешать размножению рыб. Половые органы самцов изменяются таким образом, что начинают напоминать органы самок. Этинилэстрадиол обладает разрушительным потенциалом в тысячу раз большим, чем нефть. Один литр этинилэстрадиола отравляет миллиард литров воды. В мировом океане обитает бактерия, способная расщеплять природный эстроген. Однако этинилэстрадиол эта бактерия расщепить не в состоянии».
На тринадцатой странице публикуется рубрика «Контакт».
Ты одинока, как и я? Мужчина, 50 лет, ищет женщину не старше 30 лет, желательно брюнетку, для серьезных отношений.
Женщина 30–38 лет, красивая и с нормальной фигурой, размер не L–XL, в/обр., без вред. прив. Тебя ждет разборчивый мужчина, соответствующий твоим требованиям.
Привет. Я вешу 79 кг, темные волосы, рост 170 см, характер радостный. Люблю брать от жизни все! Хочу найти пару! Дети не помеха. До встречи!
Ищу танцевабельного мужчину 50–60 лет, рост не менее 180 см. Разрешите пригласить! Бодрая самочка.
Женатый мужчина 40+ ищет стройного юношу 18–20 лет для общения тет-а-тет.
В меру упитанный мужчина утратил веру и надежду на любовь и ищет друга. Любит детей и новые вещи. Где ты, прекрасная, способная вернуть меня к жизни? Можем подружиться, а там посмотрим.
Ищу невысокую, добрую девушку. Финляндский швед в самом расцвете сил. Ты тоже устала от пустоты, когда некого любить?