Ты — любовь
Шрифт:
— Теперь я никуда не отпущу вас, Анна, — он резко повернулся и, не выпуская ее рук, взглянул на Пенси, — и тем более вас, леди Виола. Теперь, когда судьба так чудесно столкнула нас. Знаете что: пойдемте сейчас ко мне, я живу совсем близко отсюда. Я приехал в Лондон на некоторое время по делу и потому снял и обставил для себя небольшую квартирку. Пойдемте. Неужели вы откажетесь?..
— Я с удовольствием пойду, — сказала Пенси. — А разве ты не хочешь, Анна?
Так как у Анны было большое желание пойти к Борису, и она, по-видимому,
Борис очень оживленно болтал всю дорогу. Он отлично, почти без всякого акцента, говорил по-английски.
Его родители безумно любили друг друга и боготворили Бориса, своего единственного сына. Несмотря на это, он совершенно не был избалован. Его отец погиб во время мировой войны на русском фронте, и это свело в могилу его мать. Борису было тогда девятнадцать лет. Он тотчас же реализовал все огромное состояние, доставшееся ему от отца, и навсегда покинул Россию.
Долгое время он жил в Париже, а потом в Италии. Моментами он настолько остро чувствовал свое одиночество, что был близок к самоубийству.
Сейчас, в течение этих пяти минут, вся его жизнь резко изменилась: он отчаянно и бесповоротно влюбился в Пенси.
Его квартира находилась в двух шагах от Бонд-стрит. Когда они поднялись наверх, их обеих поразило огромное количество цветов, которые стояли повсюду; затем они отметили, что у Бориса отличный вкус — это было видно по обстановке его квартиры. Стены гостиной, как он назвал комнату, в которой они находились, были обиты старинной тканью блекло-золотистого цвета; от этих стен веяло необычайным покоем. Такой же характер носили картины в широких рамах из черного дерева: березовый лес осенью или летний пейзаж после дождя. В комнате стояли огромные кресла, обитые гобеленами, маленький рояль из черного дерева, масса книг и очень красивый старинный письменный стол, заваленный письмами и бумагами.
— Мы сейчас будем пить чай, — сказал Борис, нажимая кнопку звонка. На звонок явилась весьма мрачного вида личность — лакей во вполне приличной ливрее, но почему-то в черном высоком жилете с серебряными пуговицами; узкая полоска безукоризненно чистого воротника служила границей между черной материей его костюма и почти таким же черным лицом, с которого угрюмо глядели тусклые глаза.
Борис сказал ему что-то по-русски, и он улыбнулся, обнаружив исключительно красивые зубы. От этой улыбки лицо его совершенно преобразилось и прежнее мрачное выражение исчезло.
Он низко поклонился Анне.
Борис сказал Пенси:
— Он был слугой моей матери и обожал ее. Вы себе не можете представить, как он был ей предан — как собака. Он готов был ради нее на все. Я только что сказал ему, что Анна — ее кузина.
Чай был подан: настоящий русский чай из прекрасного старинного самовара; лимон, нарезанный тонкими ломтиками, марципановый кекс и длинные желтые русские папиросы в маленьких изящных мундштуках.
— Я их привез из Вены, —
После чая он сел к роялю и долго и очень хорошо играл с очень серьезным выражением лица и печальными, устремленными вдаль глазами.
Улыбаясь, он сказал Пенси:
— Я непременно должен снова встретиться с вами.
— Обязательно, — улыбнулась она в ответ. На этот раз Борис, без улыбки глядя на нее своими голубыми глазами, спросил:
— Когда? Сегодня вечером? Где вы будете — в театре или в дансинге?
— На балу у Баррингтона, — ответила за нее Анна. — Я возьму тебя с собой, Борис, если хочешь.
— Возьмете? Вы настоящий ангел, Анна. А леди Виола будет там? — воскликнул он.
— Конечно, будет, — сказала Анна. — Ну, Пенси, пойдем, нам пора, если ты хочешь попасть туда. Ты знаешь, уже почти половина восьмого.
Борис вышел их проводить и долго глядел им вслед, стоя с непокрытой головой на тротуаре.
В автомобиле Анна обратилась к Пенси с нарочитой беспечностью:
— Обворожительный юноша, не правда ли? Женщины от него без ума.
Пенси что-то пробормотала в ответ. Анна рассеянно кивнула. В ее мыслях мелькнуло: «Хорошо… А почему бы и нет».
Селия вся вспыхнула; она повернулась к вошедшей сиделке с выражением отчаяния на лице.
— Инспектор не сказал вам, зачем я ему нужна? — тихо спросила она.
— Нет, он сказал только, что хочет поговорить с вами. Я сейчас позову его, а вы постарайтесь поскорее от него освободиться.
— Хорошо, я попробую, — ответила Селия. Она быстро и глубоко вздохнула. Было очень досадно, что инспектор Твайн явился именно теперь и разрушил все очарование проведенных с Хайсом мгновений. За долгие недели болезни она забыла обо всем — о прежней жизни, о жемчужине… А теперь все снова вернулось к ней.
— Мне лучше уйти или остаться с вами? — мягко спросил Хайс.
— О, останьтесь, милый, навсегда, — ответила она. Оба рассмеялись. Очарование минувшего часа, казалось, возвращается к ним.
Когда инспектор Твайн вошел в комнату, Хайс каким-то подсознательным чувством, интуитивно, уловил, что надвигается опасность; он ясно почувствовал, что теперь ему придется столкнуться лицом к лицу с фактами, которых он так тщательно избегал раньше. Он не мог бы логически объяснить, откуда у него взялась такая уверенность, но он был убежден в этом.
Поднявшись навстречу инспектору, он приветливо сказал:
— Здравствуйте, инспектор. Вы не должны утомлять мисс Лоринг, она была очень больна.
— Я слышал об этом, милорд. Я был очень огорчен, когда узнал это, — ответил Твайн. — Как вы себя чувствуете теперь, мисс Лоринг?
— О, значительно лучше, — весело кивнула Селия. — Почти совсем уже хорошо. Скажите, пожалуйста, инспектор, зачем вам понадобилось видеть меня? Это что-нибудь важное? Я надеюсь, что нет ничего страшного.