Ты
Шрифт:
Причем заметь кто-нибудь, как я следую за тобой, меня приняли бы за извращенца. Мир несправедлив и полон идиотов.
Эллиот из «Ханны и ее сестер», подстраивающий встречу со свояченицей, кажется им чертовски романтичным, а я, жертвующий спиной ради того, чтобы узнать тебя получше, вызову лишь презрение. Мир перестал любить любовь, и я знаю, почему ты продолжаешь безуспешно терзать свой телефон. Там Бенджи, козел, не пришедший на твое выступление, любитель содовой с пышной шевелюрой, с которым у тебя связь, только отнюдь не случайная,
Возможно, прошло бы уже давно, если б не твой чертов телефон. Ты видишь, что все твои сообщения доставлены и просмотрены, но Бенджи молчит. Похоже, ему больше нравится отшивать тебя, чем трахать. Тебе это надо? И все же ты пялишься в телефон. К черту его, Бек! Не просирай свою жизнь, не трать слова, не мучай пальцы.
Подойти бы к тебе и кинуть телефон на пути, и сжимать тебя в объятиях, пока локомотив не разнесет его вдребезги. Теперь понятно, почему ты не меняешь расколотое стекло и оставляешь телефон где попало. Ты чувствуешь, что он гробит тебя, что без него будет лучше. Иначе обращалась бы бережней. Купила бы чехол. И не спускала бы туда свою жизнь. Твои друзья – просто записи в телефонной книге. Разве Линн и Чана позаботились о тебе? Проводили до дома? Нет. Тебе и самой наплевать на себя, потому что все мысли в телефоне.
Ты не такая, как они. Ты заботишься о своих близких, поскольку знаешь, что значит терять… Холодный сентябрь, пустынный пляж, твой отец, выпавшая из рук игла и доза, слишком большая доза для слишком маленького одинокого человека на песке. У тебя большое сердце, Бек, его не вместит ни один телефон. Брось эту дрянь на рельсы и посмотри вокруг, заметь наконец меня и скажи: «Мы встречались?» Я подыграю тебе, мы разговоримся, и нашей песней станет дурацкий рэп обоссанного бродяги.
– Пожалуйста, замолчите! – стонешь ты.
Чокнутый с другой планеты даже не слышит тебя.
Ты резко вскидываешь голову, теряешь равновесие и заваливаешься назад.
Все происходит мгновенно.
Тебя качает, телефон летит на желтую линию, ты наклоняешься за ним, спотыкаешься, наступаешь на чертов развязавшийся шнурок и летишь на пол, а потом скатываешься вниз с края платформы. Раздается визг. Я вижу все как в замедленной съемке, однако не успеваю и пальцем пошевелить. Теперь от тебя остался только голос, испуганный пронзительный крик, вплетающийся в монотонное пение бездомного. Саундтрек, не подходящий для идеального знакомства, да и спину ломит. Я бегу к путям и свешиваюсь вниз.
– ПОМОГИТЕ!
– Спокойно. Давай руку. Я тебя вытащу.
Ты лишь кричишь и смотришь на меня, как девушка из колодца в «Молчании ягнят». Чего ты боишься? Я же здесь, протягиваю тебе руку, хочу помочь. Ты трясешься от ужаса и не сводишь глаз с черной дыры тоннеля – а всего-то надо взять мою руку.
– Боже, мне конец…
– Не смотри туда! Смотри на меня.
– Мне конец.
Ты поднимаешься и собираешься куда-то
– Стой! Еще шаг, и тебя убьет током!
– Что?
Твои зубы стучат.
– Успокойся. Дай мне руку.
– Он сводит меня с ума! – кричишь ты, закрывая уши. – Из-за него я упала.
– Я тебе помогу.
Ты замолкаешь, в ужасе оглядываешься на тоннель, потом на меня.
– Я слышу поезд.
– Нет, сначала ощущается вибрация. Дай руку!
– Я умру, – бормочешь ты в отчаянии.
– Руку!
Бродяга прибавляет громкости – видимо, мы ему мешаем. Ты визжишь и зажимаешь уши.
Я начинаю терять терпение, вот-вот придет поезд, и… Почему ты упираешься?
– Хочешь умереть? Если не выберешься, тебя размажет по рельсам. Дай руку!
Ты смотришь на меня, и я вижу, что часть тебя, незнакомая мне часть, и правда хочет умереть. Теперь ясно, что и любви-то ты, пожалуй, настоящей никогда не знала. Ты молчишь. И я молчу. Мы оба знаем, что ты проверяешь меня, проверяешь весь этот мир. Сегодня в баре ты не сошла со сцены, пока не затихли последние аплодисменты. Не завязала шнурки. Винишь бездомного в падении.
– Ладно. – Я стягиваю рубашку и свешиваю ее вниз. – Хватайся и вылезай.
– Не получится.
Будешь ли ты меня слушаться?.. Минуту молчишь и наконец уступаешь. Подпрыгиваешь, хватаешься за рубашку, я ловлю тебя за руки и вытаскиваю вместе с дырявыми колготками, развязанными сникерами и всем остальным на желтую ограничительную линию, перекатываю на грязный серый бетон. Ты дрожишь, обхватываешь колени руками и снова приваливаешься к зеленой колонне, только теперь с другой, безопасной, стороны. Но шнурки завязывать не собираешься. Тебя трясет. Я придвигаюсь ближе, показываю на нелепые неспортивные сникеры и спрашиваю:
– Можно?
Киваешь.
Крепко завязываю шнурки двойным узлом, как в детстве учила меня двоюродная сестра. Когда в тоннеле раздается гул приближающегося поезда, ты перестаешь дрожать и уже не выглядишь такой испуганной. И незачем говорить, что я спас тебе жизнь. Это и так видно по твоим глазам и грязной потной коже. Двери открываются, но мы не заходим. Естественно.
Таксист сначала не хочет нас брать. Я бы на его месте не взял. Близость смерти оставила отпечаток на наших лицах. Ты вся грязная. Я на контрасте с тобой неприлично чистый. Странная парочка.
– У меня… – Ты в сотый раз перебираешь произошедшее. – У меня и так был тяжелый день, а тут еще эта песня… Я, наверное, выглядела чокнутой.
– Сумасшедшей.
– Нельзя же мириться с таким безобразием. Надо было жестко сказать ему: «Хватит!» Лучше сдохнуть, чем жить в мире, где грязный бомж без конца распевает песни… загрязняя общественную среду.
Ты вздыхаешь, а я еще больше люблю тебя за то, что ты норовишь представить свой срыв как борьбу с бесхребетной толерантностью. И мне нравится играть с тобой.