Тюрьма
Шрифт:
Ален хорошо знал квартиру Бланше и действующих лиц драмы, ему не стоило труда представить себе, как это все происходило.
— Вам, конечно, известно, что кухня расположена в противоположном конце квартиры? Няня шепотом приказала кухарке не выпускать детей из кухни. Я не сомневаюсь, что Бените как человек добросовестный непременно пошлет на квартиру к Бланше эксперта, и они точно, по минутам высчитают, сколько времени потратила няня, чтобы отвести детей на кухню и вернуться обратно.
Прежде чем войти в комнату, Мари Петра прислушалась. Но за дверью было тихо, и, постояв
Ей не ответили. Допустим, на все это ушло три минуты. Так вот, когда она открыла дверь, она увидела, что ваша жена стоит у окна, прижавшись лицом к стеклу, а сестра ее лежит на полу в полуметре от туалетного столика, головой на ковре, ногами на паркете, приоткрыв рот, и тихо стонет.
— Попробуйте-ка тут построить оправдательную речь! — заключил Рабю, втыкая вилку в кусок ветчины. — Застрелила родную сестру. Так… Хотя, конечно, лучше было бы, если б она стреляла не в сестру. В кого угодно — только не в сестру. Люди еще не избавились от веры в святость уз кровного родства — проблема Каина и Авеля, знаете ли. Ревность согласен, это можно понять. Но стрелять в родную сестру и потом целых четыре или пять минут стоять рядом, присутствовать при ее смертных муках и ничем — ничем! — не помочь ей, даже не позвать на помощь… Должен вам сказать, не в моей власти помешать Мари Потра явиться в суд, потому что главным свидетелем обвинения будет она. А на суде ее попросят рассказать, в каком положении она застала умирающую, и тут она сообщит, что убийца стояла у окна.
Ален опустил голову — возразить было нечего. Да, Рабю прав. И все же тут что-то не так. Рабю прав, но в его словах еще не вся правда.
Правды он не знал, как и все остальные, но, кажется, она начинала брезжить ему.
— Как давно вы вступили в связь со свояченицей?
— Последнее время мы уже не были близки.
— А сколько времени были?
— Около семи лет. Это не совсем то, что вы думаете. Между нами установилось что-то вроде дружбы, очень нежной, но не…
— Погодите. Интимные отношения между вами существовали? Да или нет?
— Да.
— Где же вы встречались?
— Я снял меблированную комнату на улице Лоншан.
— Дрянь дело.
— Почему?
— Ну, потому хотя бы, что респектабельные буржуа стараются держаться подальше от таких мест. Улицы вроде Лоншан кажутся им подозрительными и связываются в их сознании с представлением о пороке.
— Но это же было так невинно! — пытался настаивать Ален.
Нет, даже Рабю вряд ли поймет, что он хочет сказать. Во всяком случае, Ален уже не был уверен, что это так ясно и просто.
— Когда вы были там в последний раз?
— Двадцать третьего декабря. С тех пор прошел почти год.
— Ваша жена знала об этих отношениях?
— Нет.
— Она ревнива?
— Если мне случалось переспать с какой-нибудь бабенкой, Мур-мур никогда не упрекала меня.
— Вы рассказывали ей о ваших встречах с другими женщинами?
— Иногда. В минуту откровенности.
— Она не подозревала о вашей связи со свояченицей?
— Насколько мне известно — нет.
— Вы не думаете, что тут может быть замешан другой мужчина?
Разговор
— Мне ничего не остается, как согласиться с вашим предположением.
— Я спрашиваю о другом: имеются ли у вас лично какие-либо подозрения на этот счет?
— Нет, никаких.
— Вы много времени проводили в обществе жены?
— Утром я уходил раньше нее. Когда ей, например, надо было написать статью. Обычно она это делала дома. Иной раз она задерживалась, чтобы поговорить по телефону с сыном, он у нас живет на нашей вилле «Монахиня».
— Сколько ему лет?
— Пять.
— Это хорошо. Хорошо, а может, и плохо. Смотря по обстоятельствам. Продолжайте.
— Около одиннадцати она — почти ежедневно — звонила мне в редакцию и спрашивала, где я обедаю. А затем мы, как правило, встречались в ресторане.
— Продолжайте.
Рабю отодвинул тарелку, раскурил трубку.
— Из ресторана она чаще всего отправлялась брать интервью. Ее специальностью были беседы с заезжими знаменитостями. Длинные, обстоятельные. Собственно, даже не интервью, а нередко настоящие очерки, печатавшиеся с продолжением. Затем она снова звонила или присоединялась ко мне в нашем любимом баре «Колокольчик» на улице Мариньяно. Мы там собирались в восьмом часу своей компанией — человек десять-двенадцать.
— И ужинали тоже в компании?
— По большей части, да.
— Домой возвращались поздно?
— По правде сказать, раньше часу ночи почти никогда. Часа в дватри.
— Картина ясная — жили на холостую ногу. А присяжные, как бы они ни беспутничали сами, ведут все-таки семейный образ жизни. Ужин в кругу семьи, да еще с непременной суповой миской на столе, — одно упоминание об этом, и они приходят в умиление, размякают.
— Мы супа не едим, — холодно отозвался Ален.
— Завтра вашу жену переведут в тюрьму Птит-Рокетт. Я ее там навещу. Вы тоже можете попросить разрешения на свидание, но я сомневаюсь, чтобы на данном этапе следствия вам его дали.
— А что газеты?
— Вы не читали? Пока что комментарии довольно сдержанные. Вы в Париже на виду, поэтому коллеги ваши слишком далеко заходить не решаются. Тем более что и жена у вас — журналистка.
Они посидели еще минут десять, потом пересекли внутренний двор и взошли на крыльцо. В коридоре следственного отдела у дверей с номерными табличками дожидались арестанты в наручниках. Каждого охраняло двое конвоиров. Перед дверью в глубине коридора толпились фоторепортеры и газетчики.
Рабю передернул плечами.
— Этого следовало ожидать.
— Вчера они нагрянули ко мне домой.
— Знаю. Я видел фото в газетах.
Вспышки «блицев». Толкотня. Адвокат властно постучал и открыл дверь, пропуская Алена вперед.
— Прошу прощения, мой дорогой. Я не хотел, чтобы встреча господина Пуато с женой произошла перед дверьми вашего кабинета, на глазах у репортеров. Но, кажется, мы пришли слишком рано.
— На три минуты.
Следователь поднялся с места и предложил им сесть. Письмоводитель, расположившийся в конце стола, никак не реагировал на их появление.