Тюрьма
Шрифт:
Несправедливо! Его отец всю жизнь, изо дня в день работал от темна до темна, чтобы свести концы с концами, а он, Ален, за стаканом виски в ночном кабаре, пошучивая с приятелями, напал на золотую жилу.
Где это он едет? Голова
— Проезд закрыт. Вы что, не видели?
Только бы полицейский не заметил, что он пьян.
— Прошу прощения. Будьте добры, как проехать в Булонский лес?
— Булонский лес позади вас. Сверните направо, потом еще раз направо к мосту Александра Третьего.
Фу! Он заслужил последний глоток виски. Не сейчас, конечно. При въезде в лес. Места были знакомые. Он вошел в кафе. Во рту был вкус перегара.
— Виски?
— Одинарное. Лучше…
Ален указал на полке квадратную бутылку «Джонни Уокер».
— Большой стакан.
Он больше не стыдился. Конец. Он держался молодцом до последней минуты. Может быть, он что-то забыл? Поздно думать. Мысли путались.
Мысли? Он взглянул на соседа. Увидел, как тот дышит. Вот именно: к чему мысли. Надо просто дышать.
— Налейте-ка еще.
И
— Я вас очень прошу. Очень.
Ален выпил стакан залпом и бросил стофранковую бумажку на мокрую стойку.
Сдачи не требовалось.
Тут где-то неподалеку есть дерево. Огромный платан. Как раз на повороте. Только бы его найти. У него были в парке приметные места.
Если бы Мур-мур…
При чем тут Мур-мур? С другой женщиной было бы то же самое. Он бы и ту, другую, называл Мур-мур или еще каким-нибудь уменьшительным именем. Мало ли уменьшительных имен. Заинька, глупышка и так далее.
Все дело в том, что, в сущности, им всегда владел страх перед жизнью. И Мур-мур теперь это знает. Они все теперь это знают.
Вот оно, его дерево. До него метров сто. Ален до упора вдавил педаль газа. «Ягуар» рванулся вперед. Все понеслось. Алену казалось, что он всасывает встречные машины.
Всю жизнь им владел страх.
Только не сейчас. Нет.
Он не почувствовал удара, не услышал оглушительного скрежета металла, ни яростного визга тормозов чужих машин, ни топота бегущих ног, ни криков, ни возгласов, ни нарастающего воя «скорой помощи».
Для него все было кончено.
1967 г.