У Григорьихи
Шрифт:
— Не нужно стада! — живо возразил Йэкак. — Заботы много!..
— А правда, что у тебя и ездовых (оленей) нет? — продолжал Митрофан насмешливо. — На Акангиных будто оленях ты в гости
Старик насупился. Для чукчи, особенно для старика, считается весьма предосудительным не иметь собственной упряжки.
— Две упряжки есть, четыре кладовых оленя, восемь всего! — угрюмо возразил он. — Кто говорит, что я пеш?..
— Люди говорят! — не унимался Митрофан. — Говорят, будто ты и на тот свет хочешь ехать на Акангиных оленях.
— Полно врать! — сердито сказал Йэкак.
— Да, полно врать! — передразнил Митрофан. — А мой совет — лучше иди пешком! Гырголь увидит, всё равно отнимет, станешь пеш, ещё придётся нарту волочить самому.
По верованию чукч, над телом умершего должны быть убиты непременно его собственные упряжные олени, ибо чужих всё равно на том свете отберут их бывшие владельцы.
Поэтому, если нет собственных оленей, не может быть и погребального жертвоприношения.
Йэкак серьёзно рассердился.
— Собачий
Я поспешил остановить возникавшую ссору, но словоохотливость Йэкака пропала. Он угрюмо отодвинулся к стене и не только не хотел рассказывать больше, но не ответил даже на мой вопрос относительно вероятности приезда назавтра вышеупомянутого Коравии Кутылина из Крепости Собрания (так называют чукчи Нижнеколымск). Я, впрочем, не стал настаивать на расспросах. Глаза мои слипались. В мозгу внезапно возникали смутные и неожиданные обрывки фраз и образов, которые бесцеремонно прерывали обычное течение моих мыслей, потом сами заволакивались туманом. Ещё через десять минут мы все спали как убитые, позабыв Якунина и его погибшее войско.
Мне, впрочем, снились письма и газеты, которых я ожидал уже два месяца. Митрофан с полночи стал ворочаться и стонать. Быть может, ему пригрезилось то самое податное ярмо, которое мешало ему завести соблазнявшее его оленье стадо.