Шрифт:
– Неужели всегда?
– А как же? У меня отец был фокусник, тоже Черпановский, тогда в театре мода была на «ский» оканчивать, для благозвучности, что ли, дед был старинного дворянского рода, а женат на купчихе…
– Но прошлый раз…
– Да что прошлый раз. Экая у вас память на ошибки! Вот вы записочку почитайте.
Тем временем он меня вытеснил в коридор. В записочке, очень сложной и витиеватой, – приводить я ее не буду, – дядя Савелий приглашал зайти Черпанова. Я заинтересовался, почему же он не пошел.
– А я, знаете, и от успеха и оттого, что братья Лебедевы летят, совершенно обалдел,
– Какую ж вам правду надо?
– А вот, например: стоит ли мне всю эту шпану вести или нет? Подозреваю, что все ключи у него, и, тем не менее, удерет, я сегодня только и делаю, что по коридору и у ворот бегаю, – в окно убежит, нет, не убежит, опасно, на дрова церкви разбирают, могут увидеть и поймать, а во дворе махнул через забор – и кончено. А за каким чертом ему меня по письму приглашать? Очень страшный человек!
Разговор Черпанова меня заинтересовал чрезвычайно, кроме того, мне хотелось отдохнуть, а в комнате дяди Савелия было так тихо.
– Птичек держит. Скажите, какую ж волю надо иметь, чтоб, будучи в таком положении, волю иметь птичками заниматься. А они мне не верят, будто я уже все заполучил.
– Да что вы могли заполучить? Кто Лебедевы?
– Одним словом, идемте!
В комнате дяди Савелия по-прежнему чирикали птички, по-прежнему он играл в шашки с Львом Львовичем, лицо у которого стало еще багровей. Дядя Савелий вежливейше подвинул к нам стулья. Мы сели. Черпанов нервничал. Особенно его возмущали птички.
– Мешают? – спросил Савелий.
– Не люблю птиц.
– Так ведь и я, Леон Ионыч, думаете, люблю? А так, видите ли, для полного комплекта держу.
– Для какого полного комплекта?
– Надо, знаете, приверженность к старому быту показать. Ко мне ведь люди приходят и должны видеть: живет старичок мирно и ловко и все атрибуты сохранил: и птички в окне, герань, коврики, иконки, а мне, в сущности, Леон Ионыч, на все наплевать, но раз нужный человек воображает меня в таком виде, отчего ему не польстить? Вот вы вещичку тут из готовой одежды ищете, а ее мне принесли, все в силу той же ко мне веры.
– Я не думаю, чтоб вы мне ее уступили, дядя Савелий, но хотя бы посмотреть.
– А почему не уступить? Если б еще до поездки на Урал, я бы интересовался одеждой, но она хлопотна, моль ее ест.
– И на Урал вы не поедете, и одежду вы у себя не храните, и вещь мне не уступите.
– Совершенно верно, я вещей не храню, но из того, что говорю с вами искренно, можете понять, что на Урал я поеду, Леон Ионыч. Вы же мне там тулуп на бараньем меху непременно выдадите?
– Выдам. Вам-то зачем ехать?
– Я очень сгожусь. От меня, если вдуматься, самый вред происходит. Я очень атмосферу чувствую. Вот у меня сестра – Степанида Константиновна тоже прекрасно чувствует, но однобоко, а я могу ото всех атмосферу собирать, и вот вижу, жить мне в дальнейшем невозможно.
– Совсем или на срок? – спросил я.
– Да ведь много ли мне до смерти осталось? Очень незначительный срок. У меня рак.
– Врете.
– Ну не рак, так малярия.
– И малярии нету.
– Откуда вам известно?
– Лебедевы говорили.
– А я и не знал,
– Нет, навсегда!
– Фу, какой вы горячий, Леон Ионыч, сразу видно человека высокой партийности, никаких противоречий. Вижу гибель собственно в гибели своего прейскуранта. Он у меня чудной. Смотрите на лицо. Вот как все можно прочесть, скажем, хотя бы потому, что этот человек может воздействовать на шофера, что, скажем, свалил ко мне на двор сахар с грузовика, а сам грузовик без мешков утопил в Москве-реке. Вот ко мне и обращаются. Я иду, говорю, самое важное – это умение вести сейчас переговоры, вежливость и доброта голоса. Или кипе материи в складах гигантских затеряться трудно ли? Ну они и теряются. Возчика подговорить легко, его, в крайнем случае, и напоить можно, а вот как ты прочтешь душу заведующего? Он и ко мне придет, поговорит, и в шашки сыграет, и птичку послушает, противно, но слушает, и пошлю я его к разным лицам, он и рекомендации моей поверит, и тогда – пожалуйста, бери с него. Но самое главное, то…
– Ну, ну!…
– А что, любопытно?
– Почему ж не любопытно? Мне любопытно, чем вы можете мне полезным быть на Урале.
– Самое полезное во мне не только прейскурант находить и соответствующих людей подсылать, которые могут с данным предметом обращаться, а самое главное, чем я и смогу быть полезным и без чего вы без меня сдохнете на Урале, – это осторожность.
– Только-то?
– И очень много. У вас только этого не хватает, отчего и может произойти полное крушение планов и освобождение меня раньше срока. Вот вы начнете комбинат строить, так в квартирах всем зеркальные окна, ведь это глупости, при нашем климате такие окна строить. Так мой прейскурант чем ценен и почему многие товарищи не попадались из нашего дома? Потому, что берет Ларвин, скажем, у данного человека продовольствие, берет и берет, а я прихожу, смотрю и говорю: будя, Ларвин, не перемахни через край. И Ларвин дает обратного ходу.
– В чем же вы почувствовали гибель?
– Птичка не действует, и обстановка не действует. Переменить, что ли, надо, не понимаю, забывать начал.
– Поэтому и едете с нами? Ой, врете, Савелий Львович!
– Опять дамку фук, что-то ты нонче, Лева, неудачно играешь. Ну, зачем мне открывать карты, Леон Ионыч? Вон вы подойдите к столу и посмотрите списочек, в нем все мои заказчики переименованы, я его закончу и отдам.
– Зачем же, вы мне его в таком виде дайте.
– Да нет, зачем же? Я лучше закончу.
Он встал и положил в карман.
– Да тоже ложный список, наверное. Зачем вам выдавать?
– Как зачем? А если я искренно хочу перестроиться?
– Но ведь вы же сами говорите, что не бесконечно.
– Но у меня рак.
– Просто хотите перехитрить. Опять врете. Все в шутку обращаете. И список ложный.
– Но вот насчет осторожности…
– Насчет осторожности – правда. Жаль только, что я вот поздно заметил.
– Ну, что ж, можно и поздно с приятностью побеседовать. Не хвастаясь, могу сказать, что без моей осторожности они давно бы погибли.