Шрифт:
– Нет.
– Очень жаль, тогда говорите совсем тихо.
Он встал на цыпочки. Повинуясь его шепоту, и я пошел тише. Однако сапоги наши стучали. Он притянул меня за плечо, и мы сели в коридоре у стены. Он показал рукой на сапоги, и мы сняли их, но едва мы сделали несколько шагов, как мне, да и доктору тоже, видимо, показалось, что за нами кто-то крадется. Это было и смешно и грустно. Мы опять присели. Опять наступила какая-то почти болезненная тишина. Я услышал еле заметный шепот в ухо:
– Надо переждать.
– Понятно, – тоже шепотом ответил я. И мне точно было понятно. Многое стало ясным мне в поведении доктора. Так мы просидели не менее часу, наконец, встали и тихо, на цыпочках, пошли. Тишина по-прежнему стояла вокруг нас. Вдруг меня охватили две горячие руки. Мне стало смешно.
– Нет, плохо вы ориентируетесь, – сказал я.
В руке доктора сверкнул электрический фонарик. У моего плеча мы увидели лицо Черпанова. Он был сконфужен чрезвычайно.
– Я, знаете, думал… – пробормотал он.
Доктор погасил свет.
– Не мешайте нам спать, – сказал он.
Мы слышали, как открылась дверь на улицу и мелькнул силуэт Черпанова. И одновременно – или я ошибся – скрипнула дверь и в комнату Сусанны. Доктор меня подтолкнул. Мы пришли в комнату. На полу лежала газета. Лампочка у нас не горела.
– Однако будем спать. – Он потянулся. Я вспомнил, как нас поймал Черпанов, вспомнил, как он караулил, и то, что он с такой убежденностью сказал, что корона есть и лежит именно в вагонной плевательнице.
– А Черпанов? – спросил я.
Но доктор или спал, или не захотел отвечать мне.
Разбудил меня стук топоров. Я вскочил и понял, что ломают перегородки. Доктора в комнате не было. Я прислушался. Нет, тихо. Открыл дверь – обычный кухонный шум. Я пошел умываться. Часть перегородки возле комнаты Населя была разобрана. Черпанов спал на досках одетый, лицо его было плотно, рот раскрыт. Насель стоял растерянный с топором, другой лежал поодаль.
– Никто не помогает, знаете… – сказал он, застенчиво улыбаясь, Валерьян Львович помогал, знаете, работать, но привычки нет к топору, да и у меня тоже. Мозоли и мышцы болят. Вы не предполагаете.
– У вас и без того много родственников.
– Такого сильного родственника, как вы, даже и иметь приятно.
– Уверяю вас, что я не еду на Урал, да и вообще, если и плотников пригласить, то и они эти перегородки смогут разрушить не меньше как в неделю. Вы только посмотрите, что вы здесь нагородили, Ведь это же черт знает что такое, ведь у вас суматохи в голове меньше, чем перегородок.
Он беспомощно осмотрелся. Перегородок, действительно, было чудовищно много, особенно выделялись они после того, как
– Что же делать, как же мы встретим Лебедей? – сказал он растерянно.
– Есть способ.
– Какой?
– Выжечь все к чертовой матери вместе с клопами.
– Но и стены сгорят.
– А на кой они черт и кому нужны?
– Все-таки, знаете, стоят, и противопожарная команда существует, я и мечтать не могу о пожаре, мои родственники так боятся пожара…
Я подошел к нему ближе:
– Знаете что, сожгите их вместе с родственниками.
Он отшатнулся.
– Знаете, у вас беспокойный характер, очень хорошо, что вы отказались ехать с нами.
Мы услышали позади себя крик. Черпанов сидел и орал, не имея сил разомкнуть вежды. Я плеснул ему в лицо водой.
– Заснул! – воскликнул он, раскрывая глаза. – На минутку оставил доктора покараулить, пошел за папироской и заснул.
Он выбежал на крыльцо. Насель растерянно шел с нами, осторожно неся в обеих руках топор.
– Не проходил?
– Нет! – ответил доктор.
– А долго я спал?
– Не больше десяти минут.
– Вы можете еще полчаса обождать?
Доктор кивнул головой. Черпанов обернулся к Населю, отнял у него топор и швырнул его по коридору. Насель покорно ушел.
– Очень хочется справиться о костюме. А вдруг не лжет. Вдруг он не такой хитрый, как я воображал, дядя Савелий? Ведь здесь все может быть разрушено.
– Скажите, где в вас правда?
– А где видите.
– Но что вы вчера, бредили или действительно?
Вот человек, который видит истину, а вы, Егор Егорыч, извините, но вы мотаетесь совершенно непотребным образом.
– Хорошо, я вам добуду костюм, ну вас к черту. А когда поезд Лебедей привезет?
– Часа в четыре.
– Жаль, что не увижу, я уезжаю.
– Счастливого пути. Но, пожалуй, не стоит с костюмом. Вдруг это замысел, чтобы я не устремился, не углубился, ведь могу примерять, присматривать, вот Населя обидел, а он подшить и подровнять может; я углублюсь в примерку и пропущу его.
Мне подумалось, что, пожалуй, если ему действительно необходим костюм, то он есть подлинный Черпанов, человек, для которого костюм, конечно, необходим, но, с другой стороны, психоз короны, переданный мне доктором, смущал меня. Но делать было нечего, надо было или уходить из дома или ждать доктора, с другой стороны, мне хотелось показать торжество своей силы над братьями. Я подхватил Черпанова под руку и втолкнул почти в комнату братьев. Черпанов все-таки за эти дни заметно изменился, стал растерянный. Комната братьев была разгромлена по-прежнему, как мы ее оставили, только что стол поставили. Братья встретили нас подобострастно, видимо, Сусанна не передала им еще вчерашнего разговора, да и вряд ли передаст вообще. Они были тоже растерянны: