Убежать от себя
Шрифт:
Наказание порой выглядело и несправедливым, особенно в отношении «кормильцев», как называют ведущую тройку, ибо от них в огромной мере зависит судьба матча. Тому, как готовы они, Рябов всегда придавал первостепенное значение. Но как бы ни играли «кормильцы», если нет достойной поддержки остальных, победить трудно. А раз нет победы, не время делить команду на правых и виноватых – надо работать всем!
Третий комплекс служил звонком об опасности, с какой бы стороны она ни подкрадывалась к нему, старшему тренеру сборной страны по хоккею Борису Александровичу Рябову. Он привык к третьему комплексу еще со времен, когда играл сам и игра не всегда складывалась, как
Рябов прислушался к тишине – только легкий шорох утреннего ветерка прошелся по ветвям и затих.
«Ветер носит слухи от дерева к дереву», – почему-то пришло на ум, и Рябов замер, прислушиваясь уже не к движению ветра, а к шороху им только что придуманной фразы: «Ветер носит слухи от дерева к дереву».
Ему стало зябко. Начал лихорадочно делать упражнения, будто у него не лежал впереди день сегодняшний, день, полный свободы, прежде чем завтра, в десять утра, на коллегии Спорткомитета будет решаться многое, если не все. Он даже себе не хотел признаться, что завтра – как бы день главного хоккейного поединка, по сравнению с которым даже финальный матч олимпийского ранга, где разыгрывается три комплекта медалей сразу: чемпионов мира, Европы и олимпийских игр – просто детские, игрушки.
Сколько нелегких боев он уже выдержал на долгом, почти в шесть десятков лет, жизненном пути. И завтрашний экзамен может стать последним.
А собственно говоря, почему экзамен? Этот молодой человек, ставший заместителем председателя так скоропалительно, будет экзаменовать его, исполосованного шрамами бойца?! Смешно! На своем веку он повидал разных людей и еще более разных начальников.
Нет. Завтра он выскажет все до конца, чтобы не осталось никаких недомолвок (а ему есть что сказать). И потом хлопнет дверью, хлопнет с такой силой, что долго будет гулять сквознячок по хоккейному миру. Старший тренер сборной – фигура, давно вышедшая за рамки национального явления.
Рябов даже слегка напыжился, чтобы, стоя на крыльце вот так, в одних трусах, ранним теплым утром нагрянувшего бабьего лета, казаться более значимым в собственных глазах. А может, и внешне соответствовать тому Рябову, которого рисовал в своем воображении многие годы и других старался уверить, тому Рябову, тень которого куда шире, чем весь хоккейный мир.
Начальственный юноша решил ему грозить – единственное, что придумал, когда он, Рябов, не позволил заместителю председателя его учить, вторгаясь в святая святых спортивной жизни – внутреннюю тренировочную работу с командой.
А как ведь все хорошо начиналось! Когда назначили нового председателя, он, Рябов, пришел к нему с заявлением об уходе. Хватит! Это был один из редких приступов непонятного отрезвления, в которые понимал, что кончать надо, и кончать надо, когда все хорошо. В команде завтра-послезавтра посыплются «старички». Растить новых «кормильцев» может не хватить сил. Они порой так много требуют для себя и так мало дают команде. В его годы все было наоборот! Конечно, он мог бы еще поднапрячься, но ради чего? Борис Александрович Рябов достиг практически недостижимой славы, непререкаемого авторитета, материальной независимости и почти бессмертия в спортивном мире. По крайней мере, на ближайшую четверть века. Но председатель в тот раз не дал «добро». Сказал, что Рябову не гоже покидать сборную, когда на новой работе у него и так будет много проблем. Он, дескать, рассчитывал, что с хоккеем-то уж все в порядке, пока
«Сколько же времени прошло с того разговора в председательском кабинете? Лет пять. Да, пять лет! И вот теперь – угроза снятия! Нет! Вы не снимете меня, вы не можете меня снять – у вас просто нет замены! Я уйду сам, так уйду…»
Что-то смутное замаячило в его сознании. Показалось, что действие спектакля, которому суждено разыграться завтра, он уже видел однажды. И все, что должно с ним произойти – закономерное следствие того, что уже происходило когда-то. Точно. В такие минуты он легко вспоминал подробности, может быть, не все, но в последовательности событий далеких-далеких дней, когда он, Борис Рябов, кумир мальчишек и гроза хоккейных вратарей, честно занимал свое место на правом крае во второй тройке знаменитого, ставшего потом родным хоккейного клуба…
2
Столь поздний звонок сразу же насторожил Рябова. Звонил начальник клуба:
– Прошу тебя в обязательном порядке завтра за час до начала тренировки явиться на общее собрание команды.
Рябов после травмы вторую неделю сидел на бюллетене, не только не играл, но и не тренировался, делал УВЧ, массаж утром и вечером… А тут собрание, да еще в «обязательном порядке».
Он позвонил двум-трем ребятам: что случилось, толком не знал никто. Вчера после утренней тренировки старший тренер Киреев на разборе устроил форменный разнос команде. И стоило: чтобы проиграли шесть матчей кряду – такого за клубом еще не водилось.
Собрание… Опять примутся снимать стружку? Леха Шведов предположил, что начальство реагирует на довольно резкое противодействие первой пятерки, Возможно, что те даже пожаловались в комитет – Большого и Жарикова видели днем в приемной председателя. Но точно сказать не мог никто. Оставалось, прождав ночь, услышать все завтра собственными ушами.
«В конце концов, – решил Рябов, – моя хата с краю. Я последние три игры не проигрывал. Конечно, что с травмой свалился, мне чести не делает, но даже психующий в последнее время Киреев не может меня упрекнуть. В том, что я лежу, моя не только вина, но и заслуга – через неделю опять буду в строю! А Братиков из „Крылышек“, пожалуй, с месячишко еще коньком не поскребет на виражах. Так что я завтра вне игры.
Кого только Киреев козлом отпущения сделает? Неужели счеты с Большим сведет: ах как они друг друга любят! Им бы местами поменяться: Большому – в тренеры, а Кирееву – на лед с палочкой. Вот бы потешились!»
И хотя Рябов себя основательно успокоил, ночь провел тревожно, встал рано, долго гулял по городу вместе с поливочными машинами, завтракал неохотно и приехал в клуб за пять минут до начала собрания, чтобы избежать ненужных закулисных прений и не участвовать в слишком демонстративной расстановке сил, которая давно и всем видна.
Свою точку зрения обычно высказывал с предельной ясностью. Высказывал, не таясь, невзирая на лица, за что его не очень жаловали, одни считая выскочкой, другие – слишком недалеким парнем. Но к тому, что всегда имеет и отстаивает свое мнение, довольно быстро приучил не только парней, но и тренеров.
Увидев внизу в вестибюле плотный круг всего руководства клубом и представителя министерства, Рябов уже не сомневался, что кровопускание окажется обильным. А судя по тому, что и Киреев смотрелся мрачнее тучи, кровопускание предполагалось провести не совсем сообразно с его точкой зрения.