Убить Бенду

Жаков Лев Захарович

Кривой шлепнул громилу по запястью:

– Не трожь!

Девушка поспешила прочь.

– Я сказа: никаких рук, пока пир. Тупица. Три кинжала те в задницу. Пока не уйду наверх – девок не трогать. Еще речь никто не сказа.

Юлий поднялся, держась за живот.

– Прихватило, што ль, голубушка? Че корчисся? Идь одеваться-то! И мордашку водой обмахни, што ль. И другое тож.

Юноша прошел к лестнице, не глядя по сторонам. От волнения живот и правда прихватило, кишки перекрутились, как веревки на запястьях ведомого на эшафот.

Но, преодолевая боль, нищий поднялся на второй этаж, зашел в комнатенку в конце коридора и быстро переоделся, обтер ноги, сунул в ботинки, кое-как зашнуровался и вышел. Пора было тикать.

– Ай, красавец! – вздохнул Кривой, когда Юлий спустился. – Толкни речь, голубушка. Ты самый языкастый средь нас. Идь сюды.

Юлий посмотрел на кружку с пивом, которую ему совали в руки, на скользкие глаза Кривого...

– Мне бы выйти, – пробормотал он.

Но уже все присутствующие смотрели на него в ожидании, держа кружки и бокалы наготове. Юлий набрал в грудь воздуха.

– Дорогие бандиты! Громилы, воры и убийцы! Работники ножа и топора! Бесценные мои отходы общества, ублюдки и сироты!

– Эй, не ругайся, – ткнул его локтем в бедро одноглазый.

– Не трожь голубу! – шикнул Кривой.

Громила, втянув голову в плечи, отодвинулся и, пока Юлий говорил, тихо выполз из-за стола, чтобы сесть куда подальше: жить и таракану хочется.

– Разбойники и прочие лихие люди! Калеки и убогие!

– Какие ж мы убогие? – еле слышно просипел кто-то сзади.

Юлий, не поворачиваясь, постучал пальцем по голове:

– Никого из вас никогда не пустят даже на порог в приличный дом!

Волной поднялся одобрительно-протестующий гул и тут же утих, когда Кривой обвел задымленное помещение недовольным взглядом.

– Да-да, даже на порог! Порядочные горожане и честные люди спят в теплых кроватях, под пологом, даже, наверное, на простынях. Они моются каждый день и едят белый хлеб! Они ходят в церковь, и после смерти Бог их простит и посадит с собой на небесном престоле! Их, а не вас – ободранных, голодных, грязных, глупых, нищих!

– Да чего такое-то?! – плаксиво взвыл около стойки грязный бандит, но ему тут же насовали под ребра, и он закрылся.

Юлий поднял руку:

– Да, повторяю, грязных и глупых. Но! Разве нужны вам эти приличные дома? Эти простыни и пироги? Расписные ночные вазы и ароматные свечи?

– Нужны, – прошел по столам шепоток.

– Нет, – возразил Юлий. – Не нужны. Потому что сколько раз в руках у каждого из вас были эти простыни и вазы? Горшки и унитазы? Каждый из вас многажды держал в руках эти предметы – и где они теперь? У перекупщика и снова у этих толстомордых толстосумов! Разве нужны они были вам, раз вы тут же их спустили, продали, отдали, обменяли на звонкую монету или короткую любовь шлюхи?

– Так и чего нужно-то?! – раздалось сразу несколько нетерпеливых громких голосов.

Кривой Палец не отрываясь смотрел на оратора увлажнившимися глазами. Юлий возвысил голос:

–

Ничего не получать от жизни, а брать самим! Вас не пускают на порог – вы входите в окно! Вам не дают горшков – вы берете сами! Вас боятся все честные и порядочные горожане, стражники обходят вас за квартал, а святоши прячут под сутаны миски для подаяний! Вы наглые и беспардонные грабители и убийцы, и за это я вас люблю! За то, что вы грязные и ободранные, но не скулите под забором, а берете то, что вздумается, у кого и когда угодно! И главный и лучший среди нас во всем нашем гнусном ремесле – он, Аластер Кривой Палец! Многие лета! Выпьем за его здоровье и процветание! Да здравствует...

Конец речи потонул в громе оваций и приветственных криков. Застучали, сталкиваясь, кружки, дюжие молодцы ударяли друг друга по плечам с оглушительными шлепками и хохотали, когда кто-то давился пивом или вином. Веселье пошло по второму кругу, еще более разухабистое, чем раньше. Кто-то не сдержался и ущипнул-таки одну из девушек, и ее тонкий визг перекрыл общий шум. Разбойное сообщество поднималось с мест, переходило от стола к столу; многие захотели выпить с главарем – и окружили его, протягивая кружки.

Только это спасло Юлия, у которого в животе опять как будто развели костер. Нищий в одежде оруженосца, схватившись за брюхо, согнулся пополам и двинулся к выходу. Поэтому он не видел, что Кривой Палец смотрит ему вслед как будто приклеенным к спине юноши взглядом, холодным и скользким, как лягушачья шкурка. Узкие длинные губы шевелятся, шепча два слова. Юлий знал эти два слова: «Ненавижу Бенду». Кривой всегда, когда сердился, шептал их. А потом пускал в ход нож. Так что надо успеть скрыться с его глаз до того, как...

Вспомнилось, как пару раз Кривой просил: «Встретишь парня, светленького, тощего, лохматого, пониже тя чуток, на девицу похож, – тащи к мине. Или мине к нему веди, голубушка. Поня?» Юлий клялся, но то была ложная клятва. Нищий знал, что, если встретит такого парня, не поведет к Кривому. Он сам убьет Бенду.

Рука бандита тянулась к ножу на поясе. Его со всех сторон окружила разношерстная толпа, его хлопали по плечам, обнимали, тянули за стол, облили пивом, ему протягивали сразу полтора десятка кружек...

Скрюченный Юлий, толкаемый со всех сторон, пробирался к дверям, придерживаясь за столы. Им овладела внезапная слабость, но он упорно шел к выходу, так как не мог остаться. Если главарь и не убьет его за то, что он прилюдно и в лицо назвал бандита Кривым Пальцем, если простит и будет любить по-прежнему –то уж лучше бы убил. Проклятое брюхо! Теперь из-за идиотской боли Юлий едва передвигал ноги. Надо бежать изо всех сил: вот-вот ударит колокол на всех церквях, сообщая о конце службы. Если родня убитой девки вернется, то рыцарю придется скрыться – и где тогда его искать? А если не удастся сегодня же уехать из города – Кривой Юлия из-под земли достанет.