Убить Горби
Шрифт:
Гости, в числе которых, главным образом, были дипломаты западных держав и несколько лояльных политике НАТО и Евросоюза сербов, изрядно подогретые горячительным, откровенничали. За столом строились планы по созданию на месте Югославии «демократического» и «предсказуемого» государства, призванного из опасного «подбрюшья Европы» стать оплотом интересов США и Европы в Балканской зоне региона.
По-хозяйски развалившись в плетеном кресле, Рис самоуверенно и витиевато вещал:
– Я понимаю сербов, когда они обвиняют русских в том, что те их оставили. Неужели в Кремле не видят, что достаточно двух-трех боевых
– А как же поступок Евгения Примакова? – поинтересовался кто-то из присутствующих, продемонстрировав редкостную осведомленность.
– Ха-ха-ха! – Эрлих рассмеялся от души. – Это эмоциональная реакция, только и всего. Мы, американцы, не понимаем эмоций, когда дело касается большой политики. Примакову надо было продолжить полет в Вашингтон и на месте постараться хоть как-то повлиять на ситуацию, а не устраивать демарш. Президент бы обязательно его принял. Примаков пользуется уважением в Администрации. Кстати, каково отношение к нему в самой России? Давайте спросим Пола.
Пашка был тут как тут. За весь вечер он не проронил ни слова. Лишь изредка, когда беседующие теряли всякий стыд, рассуждая о его стране, он бледнел и пристально, с вызовом разглядывал собравшихся. Ему действительно стоило титанических усилий сохранять самообладание. В какой-то момент, в самый разгар югославского кризиса, он перестал понимать, где же теперь на самом деле находятся свои. То, что Эрлих был заклятым врагом России, не требовало доказательств. Старик подтверждал это словом и делом ежедневно. Но как быть с действиями наших дипломатов, сотрудников службы внешней разведки, ГРУ? Наконец, официальной российской власти?
Если бы кто-то сказал тогда Пашке, что все руководство страны находится под влиянием психотропных средств, парализующих волю, он бы, наверное, поверил и в такую небылицу.
Он тщетно искал среди работавших в Югославии россиян решительно настроенных граждан, которые бы осознавали, что потеря СССР для России будет означать перечеркивание вековых завоеваний, не считая падения авторитета государства до нулевой отметки. Более того, он, проживший в Штатах несколько лет и успевший полюбить эту страну и, за редким исключением, ее свободный и открытый народ, понимал: агрессия Запада против Югославии, вопреки воле народа шестой части суши, не просто надолго испортит отношения между Россией и Америкой. Хуже того: в глазах нашего народа будет создан новый образ врага, а это уже всерьез и не на один год…
– Пол? – Эрлих проявлял нетерпение, и Пашка понял, что совершенно забыл вопрос, с которым тот обратился к нему минуту назад.
– Извините, Рис, задумался.
– Как у вас относятся к Примакову?
– Он принадлежит к старой когорте. – ответил Пашка. –
* * *
После вечеринки Пашка не мог сомкнуть глаз. Ему не давала покоя фраза Эрлиха:«.. достаточно двух-трех боевых кораблей и нескольких бомбардировщиков стратегической авиации, чтобы заставить нас сбавить обороты».
В ту же ночь в Москву ушла информация, подтверждающая очевидные догадки большинства людей, принимающих там ответственные решения: американцы пойдут на эскалацию в Югославии исключительно при полном попустительстве со стороны России. Мускулистая риторика Москвы не в счет. Нужны не пустые слова, а боевые корабли в Адриатическом море и особый план дежурства стратегической авиации в регионе.
Получивший донесение сотрудник отнес его своему начальнику и тот, прочитав расшифровку, скомкал листок и выбросил в мусорную корзину. А Павлу Семенову посоветовали знать свой шесток и не лезть куда не следует.
«Засиделся я на одном месте, – рассудил Пашка, получив столь расплывчатую инструкцию. – Не пора ли принести пользу стране?»
На следующее утро он навел справки о дислоцированных на территории Югославии российских миротворцах. Не предупредив Эрлиха, отправился в одну из частей. Прибыв на место, нашел командира и поговорил. Когда они вышли из палатки, служащей полевым штабом подразделения, бойцы отметили фантастическую метаморфозу настроения их начальника. Он был энергичен и, казалось, впервые за долгие месяцы понимал свой следующий маневр.
Спустя месяц, когда самолеты альянса бомбили Югославию, именно этот командир совершил исторический марш на бронетранспортерах, итогом которого стал захват нашими десантниками аэродрома в Приштине. Эта история наделала много шума, но главное, сумела в нужный момент поддержать самоуважение россиян и бальзамом легла на души истерзанных конфликтом сербов.
Вернувшись в Белград, Пашка не застал Эрлиха. Решив подождать от него инструкций, он продлил проживание в отеле на двое суток – правда, пришлось переселиться в другой номер. На следующий день с ним встретился посыльный нашего резидента в Белграде и в жесткой форме дал понять, что Москва ждет объяснений.
– На какую тему? – искренне удивился Пашка.
– Вы правда не понимаете?
– Нет.
– Ваш визит к командиру российских миротворцев стал известен вашему патрону, и у меня есть сведения, что он вас уволил за утрату доверия… Это было последней каплей.
– А первой?
– Первой – ваши занятия в Москве в 1991 году, когда вы почему-то отправились в Дом Советов демократию защищать и пропали из его поля зрения на две недели. А вы, между прочим, штатный сотрудник фонда.
– Так… Поразительная осведомленность. Работали бы так же хорошо по югославскому вопросу – вам бы цены не было. Что еще?
– Москва недовольна вашей самодеятельностью. И еще. Кому-то очень не понравилось донесение, которое вы недавно направили домой. Хотя я считаю, что вы правы. Другое дело, не нам с вами решать… Большая политика.
– Знаете что, – Пашка почувствовал неуместный прилив жизненных сил и оптимизма, – если это большая политика, то я тогда даже не гений дипломатии, а просто сам господь Бог. Потому что выходит: я лучше, чем все наше руководство, понимаю, что нужно предпринять в конкретных обстоятельствах.