Убить Ланселота

Басирин Андрей

От несчастной жрицы варвары узнали многое. И скоро у них родился план.

Жизнь государственная подобна жарке блинов: падает капля воды на раскаленную сковородку, масло шкварчит, бунтует. Летят в разные стороны брызги, визжит ошпаренная повариха… А поделом! Не будь раззявой. И странно: уж давно испарилась та капля в кухонном чаду, а проклятия не умолкают. Горят волдыри на руках, блинчики коробятся черной узорчатой коркой… Сколько бед натворила одна-единственная капля! Примерно это и произошло

с Терроксом. Когда утром следующего дня Тальберт Ойлен проснулся в борделе, на душе его было неспокойно. Добродушные шлюшки пытались удержать его, но бродяга лишь хмурился. Злое беличье личико Греты-шпионки не шло из памяти.

Герцог – старшина огородников посмеялся над ними. Ославил честными людьми… А ну как стражники о том не знают?

– Тальберт, ты уходишь? – Две тонкие руки-змеи обвили его шею. Капризное личико придвинулось близко-близко. – Постой! Куда ты?

– Солнце восходит, милая. – Шут сорвал с окна штору, бросил на пол. – Засиделся я что-то в гостях.

– Нам было хорошо. Зачем тебе уходить?

– Странные нищие бродят под окнами. Клянусь кораблями мира, у них слишком сытые рожи. Что ты ищешь в своем рукаве, Герда?

– Ах нет, ничего.

Ойлен ловко вывернул ее кисть. В руке сверкнул стилет.

– Твое это, что ли? Эй, Герда, улыбнись!

Девушка прижалась к стене, вытянулась в струнку.

На лице – ненависть, смешанная с отчаянием. Ойлен продолжал:

– Твои поцелуи жарки, Герда. А чьи шаги там, на лестнице? Неужто новые дружки, Зверевы любовнички?

– Тальберт, ты говорил… – Герда сжала кулаки. Ногти впились в кожу до крови. – Говорил, что… – И она решилась: – Беги, Тальберт! Они пришли за тобой!

Дважды повторять не пришлось. Окно брызнуло осколками, и свежий утренний воздух ворвался в комнату. Дверь затряслась под ударами кулаков, но было поздно. Насмешника-скульптора уж след простыл.

Тальберт бежал по улице, никого не таясь. Карнавальные нищие бросились наперерез, но, встретив сумасшедший взгляд бродяги, одумались. Стилет, который Ойлен отобрал у Герды, так и не пригодился ему. Герцог платил шпионам слишком мало, чтобы те зря рисковали жизнями. Да и к чему? Один бунтарь погоды не сделает. Весь город бунтует, и ничего.

Направо… теперь налево. Вывеска булочной, а вот – башенки «Бородароссы». Мансарды, мансарды, мансарды над головой… Чертовы голуби! Где же дорога в лес?

Ну-ка, снова. Прямо, затем – ратушная площадь. Слева – эшафот, справа – церковь Эры. Сапожничья лавка, мастерская часовщика…

Мастерская часовщика.

Тальберт остановился, тяжело дыша. За распахнутым окном, на чистеньком верстаке лежала растрескавшаяся голова голема. Один глаз пересекала трещина, другой смотрел беспомощно и детски наивно.

Бродяга провел ладонью по лицу. Ему показалось, что он смотрит в зеркало.

– Та-альб… – заскрипел голем. – Ус! Ус! Я Берн…Ус!

Заскорузлая повязка на лице. Трещина в голове голема. Метнулись

улицы, закружились вокруг стрелка – последнего стрелка в Доннельфаме. Церковь, ратуша, гвардейский кордон на пути в Терекок.

– Куды, ска-атина! – метнулись наперерез алые камзолы. – Герцогом! Иименем герцога!

Стрелок-предатель кружил по Доннельфаму. Смыла в его беготне было не больше, чем в суете обезглавленной курицы.

– Что же это я, – бормотал он. – Это ведь я виноват… Из-за меня всех повязали.

Вынырнуло знакомое лицо. Тальберт бросился навстречу:

– Эй, Ганхель! Ганхель!

– Пшел вон, побирушка. Ну?!

Красный камзол, зеленая подкладка. Древко алебарды ткнулось Ойлену под ребра. Стрелок не почувствовал этого. Голос его звучал хрипло:

– Ганхель! Что с ним?… Куда увезли Ланселота?

– Пшел! Проваливай, пьянь.

– Ганхель! Это же я, Тальберт!

В лице служаки мелькнула тень сочувствия. Нагнувшись к Ойлену, он прошептал:

– Карету видишь? Туда… В Град Града его повезли. Быстро!

И, выпрямившись, замахнулся алебардой. Брызги, брызги, брызги…

Шипит сковорода, бушует пенным потоком масло. Повар хватается обожженными пальцами за ухо – да разве это поможет?

Не ротозейничай!

Чайка пронеслась над пальмами. Сделала круг над фаянсовой колоннадой храма. Статуя, изображающая много мудрого Катаблефаса, украсилась жирной белой кляксой.

Тень в солнечных часах сообщала, что эра на дворе все та же. Эра зверей великих.

Вжих. Вжих. Вжиииих.

– Слушай, брат Версус, быть может, лежит он в чулане? Всеми забыт, позаброшен, в тоске и унынье?

– Ты бы, брат Люций, метлою шустрил и не умничал больно. Ишь, моду взял через раз проходить по ступеням.

– Я же… я что… ничего, я лишь как бы подумал.

– Ты мне еще поглаголь, проходимец. Спиноза!

Две сгорбленные фигурки поравнялись друг с другом и двинулись в разные стороны, резво работая метлами.

Положение святых отцов с каждым днем становилось все отчаянней. Бог Террокса, Квинтэссенций философствующий, вездесущ. Но почему-то именно в этом храме его не могли отыскать.

Град Града узнать легко, даже если вы его никогда в жизни не видели. На Терроксе существует лишь один город, построенный в облачном кольце. Лишь один город, вокруг которого непрерывно идет град.

Я с галеры вернусь, Фраера пусть кольчуги наденут. Ты меня предала, за бесценок спустила мой килт…

Торопливое стаккато ударило по крыше кареты. Взвизгнули лощади, варвар-возница захлебнулся на половине строфы.

– Сторожевое заклинание? – нахмурился его преосвященство. – Зачем? Мы же заранее выслали депешу – едем, мол, встречайте.