Убить Ланселота
Шрифт:
Вздохнув, шарлатан объявил:
– Мы прибыли, господин ректор, чтобы вернуть в университет беглого ученика.
– Беглого ученика, беглого ученика, – закудахтал тот. – Что ж, вы вовремя… Сентябрь на носу. – Он потер нос, словно пытаясь стереть подступающую осень. – Только…
– Что только, господин ректор? – нахмурился его преосвященство.
– То и только. Отчего это вы, господа хорошие… кхе-кхе!…, думаете, что мы его примем обратно?
– У нас была договоренность… с вашим секретарем…
– Знать не знаю.
– Хоакин Истессо.
Ректор замер. В глазах его отразилась растерянность.
– Как… прошу прощения, как вы сказали?…
Старчески кряхтя, он встал. Одернул полы халата.
– Хоакин Истессо, – изменившимся голосом объявил он. – Прошу вас, господа.
Сонного Хоакина перенесли в студенческую гостиницу и уложили на кровать. По удивительному стечению обстоятельств, комната, в которой он жил сто лет назад, оказалась свободной.
Но осталась ли она неизменной?
Да. В мире, где правят звери великие, где одна эра не способна сменить другую столетиями, вещи не стремятся к развитию и преображению. Те же полотенца на крючочках. Те же полуразвалившиеся кровати, застиранные до дыр простыни. Стол залит чернилами, да и надписи на нем все те же.
От сессии до сессии живут студенты весело. Вино – зараза, прощай разум, утром встретимся. В смерти моей прошу винить профессора рунистики.
На исписанной столешнице лежит пожелтевшая зачетка. Она раскрыта ближе к концу. В столбике несданных экзаменов виднеется сиротливая запись: «Экзамен по транспортной магии – 5».
Его преосвященство с отеческой любовью посмотрел на спящего Истессо.
– Прощай, друг мой. Надеюсь, тебе здесь будет лучше.
Он обернулся к горничной и приказал:
– Растопи, пожалуйста, печку, девонька. Да пожарче.
– Но, сударь… Ведь лето же на дворе!
– Я приказываю.
Когда пламя в печи достаточно разгорелось, его преосвященство достал книгу в черной обложке. Перелистал небрежно.
– Теория вольного застрельничества… Жизнь, полная приключений. Ах, приключения! – Он обернулся к спящему. – Хватит с тебя. Да и не с тобой они происходили, друг Ланселот, с кем-то другим. С героем, которым ты никогда не станешь.
Книга полетела в огонь. Словно исполняя ритуал, короли проследили за тем, чтобы сгорели все до единой страницы. Фероче переворошил кочергой пепел.
– Ну все, хана, – объявил он на языке истопников. – Теперь ему себя не вспомнить.
Дюжинцы сняли шляпы.
– Прочь! Прочь, мерзавцы!
– Но, госпожа, – донеслось с той стороны запертой двери, – я принес вам завтрак.
– Уморю себя голодом!
– Одумайтесь, Лиза, – вступил из-за двери старческий фальцет. – Вы – старшая жрица. Вам надо выглядеть солидно, хорошо питаться.
Маггара замахала ручками, дирижируя:
– Вер-ни-те! Лан-се-ло-та! – разнеслось в храмовых
Разлетелись в стороны осколки. Жрецы за дверью притихли.
– Что там? – сдавленно пискнул первый.
– Священная ваза Крааль, – ответил второй. В голосе его прорезалось благоговение. – Реликвия всеанатолайского значения.
– Плохо.
Бом-м-м-м. Тягучий медный удар прорезал воздух.
– А это?
– Курительница Умпирудас. Часть Оракула, жизненно необходимая для ритуала.
– Девушки! – взмолился первый – тот, кто предлагал завтрак. – Келью отделали вашу мы с вящим стараньем. Вы, может быть, голодать перейдете в покои иные? Очень уж бог наш суров и гневлив, разбираться не станет. Похрен метелки ему, и любовь, и вся ваша диета. Коль шандарахнет молоньей, так мало вам слышьте? – не будет!
– Вот мой ответ, – провозгласила Фуоко. Что-то хрупнуло, как будто топором рубанули по спелому арбузу.
– Дароносица Рогнодай, – удрученно отметил обладатель фальцета. – Слушай, пойдем же, брат Люций, доложим начальству. Кстати, явилась мне мысль, так скажу: гениальная очень. Что, если мы дипломатию хитро применим? Дзинь. Дзинь-дзинь.
– Зеркало Судьбы. Ох… Прав ты, брат Люций. О прав ты – пропьем под шумок Чайник Света.
– А на остатний динарий съедим ветчины малосольной. Сладких ватрушек вкусим и пирожных с воздушной начинкой.
Скрип за дверью стих. Жрецы побежали в кофейню проедать и пропивать оставшиеся целыми святыни. Фуоко выкинула в окно три серебряных блюда, плоский стеклянный глобус и чашку с перьями. Затем села и горько заплакала.
Майская Маггара и Инцери бросились ее утешать:
– Не плачь, Лиза. Слышишь? Мы еще поборемся.
– Я не плачу. Только сердце болит…
Глава 13
К ВОПРОСУ О ВАРВАРСКОМ МЫШЛЕНИИ
Время, время…
Осень пришла в Циркон мгновенно, расцветив улицы багрянцем и пурпуром. Оки, привычный к чудесам цивилизации, только плечами пожал – он-то уже насмотрелся. Зато Харметтир блаженствовал. Идея смены времен года вызывала в душе варвара трепет.
В Аларике существовало одно-единственное время – зима. Она разделялась на зиму мокрую, снежную, морозную, вьюжную, голодную… тем не менее это была все та же унылая пора, очей огорченье.
Шли дни, а Харметтир оставался все тем же неотесанным дикарем. Из-за этого каждое утро варваров начиналось с перебранки.
– Брось это, о позор торосов дивных! Это мусор.
– Но, Длинная Подпись, я купил эту кучу листьев у дворника всего за двадцать денье.
– Да зачем они тебе? Все сундуки листьями забиты!
Харметтир подмигнул и принялся делать таинственные знаки. Обычно он так себя вел, когда задумывал прибыльное дело. А прибыльные дела Большого Процента оказывались сущим проклятием для окружающих.