Убить пересмешника
Шрифт:
— Ладно, пошли назад. — Но только мы повернули, свет в окнах погас. — Завтра возьмёшь, — сказал Джим.
— Так ведь завтра воскресенье, — возразила я, когда Джим повернул меня к дому.
— Попросишь сторожа, он тебя впустит… Глазастик…
— А?
— Нет, ничего.
Джим долго молчал. Интересно, про что он думает. Сам скажет, когда захочет, — наверно, когда придём домой. Его рука надавила мне на макушку, по-моему, уж слишком сильно. Я мотнула головой.
— Джим, ну чего ты?…
— Помолчи минуту, Глазастик, —
Дальше мы шли молча.
— Минута уже прошла, — сказала я. — Про что ты всё время думаешь? — я повернулась к Джиму, но было так темно, лица совсем не видать.
— Мне что-то послышалось, — сказал он. — Постой-ка.
Мы остановились.
— Слышишь что-нибудь? — спросил Джим.
— Нет.
Через пять шагов он снова меня остановил.
— Джим, ты что, хочешь меня напугать? Я уже не маленькая, я…
— Тише, — сказал Джим, и я поняла: он меня не разыгрывает.
Вечер был совсем тихий. Я даже слышала дыхание Джима. Изредка по моим босым ногам пробегал ветерок, а ведь когда мы шли в школу, он задувал вовсю. Сейчас всё стихло, как перед бурей. Мы прислушивались.
— Собака залаяла, — сказала я.
— Нет, не то, — сказал Джим. — Это слышно, когда мы идём, а остановимся — и не слышно.
— Это мой костюм шуршит. А, знаю, просто ты меня разыгрываешь, потому что сегодня такой день.
Это я доказывала не Джиму, а себе, потому что, как только мы пошли, я поняла, про что он. Мой костюм тут был ни при чём.
— Это всё Сесил, — немного погодя сказал Джим. — Ну, теперь он нас не проведёт. Пойдём потише, пускай не думает, что мы трусим.
Теперь мы ползли, как черепахи. Я спросила, как это Сесил идёт за нами в такой темнотище и почему же он на нас не наткнулся.
— А я тебя вижу, Глазастик, — сказал Джим.
— Как же так? А мне тебя не видно.
— У тебя полоски сала светятся. Миссис Креншо намазала их светящейся краской, чтоб они блестели. Я тебя очень хорошо вижу, и Сесилу, наверно, тебя видно, вот он за нами и идёт. Ладно же, пускай не думает, что провёл нас.
Я вдруг обернулась и закричала во всё горло:
— Сесил Джейкобс — мокрая ку-урица!
Мы остановились. Но Сесил не отозвался, только где-то у школы откликнулось эхо: «Ку-урица!»
— Вот я его, — сказал Джим. — Э-эй!!
«Эй-эй-зй-эй», — откликнулась школа.
Что-то не похоже на Сесила — так долго терпеть: раз уж ему удался какой-нибудь фокус, он его сорок раз повторит. Сесил бы уже давно на нас прыгнул.
Джим опять меня остановил. Потом сказал очень тихо:
— Глазастик, ты можешь снять с себя эту штуку?
— Могу, но ведь на мне почти ничего нет.
— Твоё платье у меня.
— В темноте мне его не надеть.
— Ладно, — сказал он. — Ничего.
— Джим, ты боишься?
— Нет. Мы, наверно, уже около дуба. А там уже и дорога в двух шагах. И уличный фонарь
Джим нарочно говорил медленно, очень ровным голосом. Интересно, долго ещё он будет рассказывать мне сказки про Сесила?
— Давай запоём, а, Джим?
— Не надо. Тише, Глазастик, не шуми.
Мы шли всё так же медленно. Ведь если пойти быстрее, непременно ушибёшь палец или споткнёшься о камень. Джим знает это не хуже меня, и он помнит, что я босиком. Может, это ветер шумит в деревьях. Да, но ветра никакого нет, и деревьев тут нет, один только старый дуб.
Наш спутник шаркал и волочил ноги, будто у него тяжёлые башмаки. И на нём холщовые штаны, я думала, это шелестят листья, а это его штаны шуршат и шуршат на каждом шагу.
Песок у меня под ногами стал холодный — значит, мы у самого дуба. Джим надавил мне на макушку. Мы остановились и прислушались.
На этот раз шарканье продолжалось. Холщовые штаны всё шуршали и шуршали. Потом всё стихло. Потом он побежал, он бежал прямо на нас, тяжело, неуклюже — мальчишки так не бегают.
— Беги, Глазастик! Беги! — закричал Джим.
Я сделала один огромный шаг и чуть не упала: руки у меня были всё равно что связаны, кругом тьма — разве тут удержишь равновесие.
— Джим, помоги! Джим!
Что-то смяло на мне проволочную сетку. Железо чиркнуло о железо, я упала на землю и откатилась подальше. Я изо всех сил барахталась и извивалась, стараясь вырваться из своей клетки. Где-то совсем рядом дрались, топали, тяжело возили ногами и всем телом по земле, по корням. Кто-то подкатился ко мне — Джим! Он мигом вскочил и потащил меня за собой, но я совсем запуталась в проволоке, я успела высвободить только голову и плечи, и мы недалеко ушли.
Мы были уже у самой дороги, как вдруг Джим отдёрнул руку и опрокинулся на землю. Опять послышался шум драки, что-то хрустнуло, и Джим пронзительно крикнул.
Я кинулась на крик и налетела на чей-то живот. Человек охнул и хотел схватить меня за руки, но они были под костюмом. Живот у него был мягкий, но руки как железо. Он сдавил меня так, что я не могла вздохнуть. И пошевелиться не могла. Вдруг его рвануло в сторону, он опрокинулся на землю и чуть не повалил меня тоже. Наверно, это Джим подоспел.
Иногда соображаешь очень медленно. Меня совсем оглушило, и я стояла столбом. Шум драки затихал; кто-то захрипел, и опять стало очень тихо.
Тихо, только кто-то дышит тяжело-тяжело и спотыкается. Кажется, он подошёл к дубу и прислонился к нему. И страшно закашлялся, со всхлипом, его всего так и колотило.
— Джим?
Никакого ответа, только тяжёлое дыхание совсем близко.
— Джим?
Джим не отвечал.
Тот человек отошёл от дуба, начал шарить в темноте — наверно, что-то искал. Потом он протяжно, со стоном вздохнул и потащил по земле что-то тяжёлое. И тут я начала понимать, что под дубом нас уже четверо.