Убить страх
Шрифт:
– Изверги какие-то, – сказала Таисия Михайловна и вздохнула. – Найти бы их и поотрывать руки-ноги.
– Когда-то за воровство руку отрубали, – покачала Катя головой. – А воруют по сию пору.
– Не руку надо рубить, а голову. – Таисия Михайловна пристукнула ладонью по крышке стола. – Чтобы неповадно было.
Катя неопределенно пожала плечами и вышла из учительской. Толик последние дни приходил домой поздно, был задумчив и хмур. Он подробно ни о чем не рассказывал, но как-то обмолвился, что на них это убийство «висит», и Катя поняла, что, пока убийцу не найдут, Толик будет постоянно пропадать
Катя щелкнула замком, открыла дверь класса. Она не стала включать свет, только раздвинула пошире шторы. Солнечные лучи пронизывали пыльное пространство класса и упирались в висящую на стене доску со следами плохо вытертого мела. А сверху, из-под потолка, Кате игриво подмигивал Маяковский. Он небрежно держал своими любвеобильными губами папиросный окурок, и Катя подумала, что это безобразие – печатать для школы портреты поэта, где он изображен с папиросой. Она еще успела подумать, что этот портрет надо заменить на какой-либо другой, и тут до нее дошло, что раньше папиросы этой не было. Удивленная, она подошла ближе и только теперь поняла, что сигарета настоящая. Кто-то аккуратно проделал отверстие в портрете и вставил туда окурок. А выше, над головой Маяковского, Катя увидела написанное карандашом: «Как и обещал». И ниже стояла дата – вчерашнее число, это чтобы она, Катя, не сомневалась, когда именно вставлен окурок.
Первым ее порывом было пойти к Таисии Михайловне, но потом, подумав, Катя подставила стул и сняла портрет. Пока он полежит у нее в столе. А дальше будет видно.
Свистнув на входной стрелке, прошел одинокий тепловоз, и опять стало тихо. Заходящее солнце отражалось в переплетении рельсов, рождая миллионы бликов. Дальше, метрах в пятистах, желтело аккуратное здание вокзала. Начальник станции что-то втолковывал мужчине деревенского вида, но слов было не разобрать – далеко. Чуть в стороне, у выходной стрелки, копошились две женщины в оранжевых жилетах. Одна из них время от времени била кувалдой по рельсу, и звук удара – звонкий и резкий – прилетал сюда, в лесок, чтобы затеряться между деревьев.
Он сидел, прислонившись к дереву спиной, и курил, пуская дым кольцами. Беря сигарету в руки, он видел, что его пальцы мелко подрагивают. Но это был не страх – он не боялся. Со стороны можно было подумать, что он дремлет, если бы не дымящаяся сигарета. Шелест листвы, такой же, как и в прошлый раз, навевал спокойствие.
Докурив сигарету, он лениво поднялся и пошел прочь от станции. Лесок вскоре кончился, и он остановился, не выходя на открытое место. Огромный пустырь, давно превращенный в свалку, тянулся до самых домов. Дома не были видны, их закрывали деревья, и только телевизионные антенны торчали среди листвы. Он окинул пустырь взглядом и, убедившись, что с этой стороны леска никого нет, вернулся на прежнее место, к железной дороге. У здания вокзала теперь никого не было, и ветер гнал по пустому перрону обрывки газет. Женщины-ремонтницы по-прежнему возились на рельсах.
Он опустился в траву и достал новую сигарету. Часы показывали шесть. Если так пойдет дальше, сегодня он останется ни с чем. Уже прошли две электрички, но почти все пассажиры ушли на привокзальную площадь, к автобусу, а сюда, через рельсы и пустырь, людей пошло очень мало, по пальцам можно было
Минут через десять он услышал шаги. Кто-то шел по шпалам, но иногда оступался, попадая ногой в щебенку, и тогда слышался характерный звук. Он, пригнувшись, встал за деревом. Теперь ему хорошо была видна до сих пор скрываемая кустарником. Одна из женщин-ремонтниц шла по шпалам, держа на плече кувалду. Она приближалась, и он уже смог рассмотреть ее лицо. Ей было лет сорок, а может, и меньше – поди пойми. Женщина дошла до небольшой будки, сложенной из красного кирпича, и скрылась за дверью.
Он скользнул взглядом по рельсам и теперь увидел вторую женщину в оранжевом жилете. Та шла по дальней от него колее и уже подходила к станции. Закончили работу, понял он. Кирпичная будка была совсем близко, метрах в тридцати от того места, где он прятался. Оглянувшись, он достал из кармана перчатки с металлическими кнопками и, пригибаясь, пошел к будке. Дверь была приоткрыта. Он потянул за ручку, дверь скрипнула. Женщина как раз стягивала с себя оранжевый жилет. Кроме нее, в будке никого не было.
– Привет, – сказал он, прикрывая за собой дверь.
Женщина молча и настороженно следила за ним. Он смотрел ей прямо в глаза и видел, как в них зарождался страх. Тогда он достал из кармана нож и, подняв его на уровень глаз, нажал на кнопку. Лезвие выскочило с резким щелчком. Женщина попятилась, но, наткнувшись на стену, остановилась.
– Раздевайся, – сказал он. – Все с себя снимай.
Она хотела что-то ответить, но слова застряли в горле, и она лишь замотала головой. Он подошел к ней и кончиком ножа ткнул ей в шею:
– Ты слышала про убитую девчонку возле завода? С тобой будет то же самое, если начнешь ломаться.
И ткнул больнее. Тогда женщина заплакала и сказала:
– Только не надо меня убивать, пожалуйста.
Едва он вошел в квартиру, мать выглянула из комнаты и покачала головой:
– А я тут волнуюсь. Чего же ты так долго?
Он махнул рукой – не спрашивай, мол.
– Умывайся, и на кухню, – сказала мать. – Я тоже с тобой поужинаю.
Он зашел в ванную, устало прислонился к стене.
– Второе будешь кушать? – крикнула мать из кухни.
– Нет.
Он запер дверь и вытянул из кармана нож. Потрогал пальцем бурые разводы на лезвии и вздохнул – придется повозиться. Сегодня было слишком много крови.
Дверь мастерской открылась, и в проеме появилась голова Авдотьина.
– Привет! – сказал Авдотьин. – Как дела?
– Нормально. – Он выключил станок, и в мастерской сразу стало тихо. – У тебя сейчас урок?
– Ага. – Авдотьин вошел в мастерскую и прикрыл за собой дверь. На нем было кимоно.
– Мешковато оно на тебе висит, – сказал он.
– Ты о чем? – спросил Авдотьин.
– О кимоно.
– А-а, так полагается, чтобы движения не сковывало. – И Авдотьин неожиданно и резко ударил ногой по станине станка. – Вот так.
– Станок сломаешь – директриса с меня шкуру спустит, – сказал он и потер глаза. Все-таки он не выспался сегодня.