Убивец

Короленко Владимир Галактионович

Все было тихо, только вдали от дороги, по направлению к хребту, шумели листья и слышался треск сучьев. Очевидно, там пробирались люди. Передний, видимо, торопился.

– - Костюшка это, подлец, впереди всех бежит,-- сказал "убивец", прислушиваясь к шуму.-- Э, да один, гляди-ко, остался!

В это время из-за куста, очень близко от нас, выделилась высокая фигура и как-то стыдливо нырнула в тайгу вслед за другими. Теперь явственно слышался в четырех местах шум удалявшихся от дороги людей.

"Убивец" все так же спокойно подошел к своим коням, поправил упряжку, звякнул

дугой с колокольчиком и пошел к облучку.

Вдруг на утесе, под "Пальцем", сверкнул огонек. Грянул ружейный выстрел, наполнив пустоту и молчание ночи. Что-то шлепнулось в переплет кошовки и шарахнулось затем по кустам.

"Убивец" кинулся было к утесу, как разъяренный, взбесившийся зверь, но тотчас же остановился.

– - Слышь, Коська, -- сказал он громко, глубоко взволнованным голосом, -- не дури, я те говорю. Ежели ты мне теперича невинную животину испортил,-уходи за сто верст, я те достану!..-- Не пали, господин!
– - добавил он сурово, обращаясь ко мне.

– - Мотри и ты, "убивец",-- послышался от утеса чей-то сдержанный, как будто не Костюшкин голос.
– - Не в свое дело пошто суешься?

Говоривший как будто боялся быть услышанным тем, к кому обращался.

– - Не грози, ваше степенство, -- с презрением ответил ямщик.
– - Не страшен, небось, даром что с "бакланами" связался!

Через несколько минут лог под "Чортовым пальцем" остался у нас назади. Мы выехали на широкую дорогу.

III. "Убивец"

Мы проехали версты четыре в глубоком молчании. Я обдумывал все случившееся, ямщик только перебирал вожжи, спокойно понукая или сдерживая своих коней. Наконец я заговорил первый:

– - Ну, спасибо, приятель! Без тебя мне, пожалуй, пришлось бы плохо!

– - Не на чем, -- ответил он.

– - Ну, как не на чем? Эти молодцы, видно, народ отчаянный...

– - Отчаянный, это верно!

– - А ты их знаешь?

– - Костюшку знаю... Да его, варвара, почитай, всякая собака знает... Купца тоже ранее примечал... А вот того, который остался, не видал будто... Видишь ты, понадеялся на Костюшку, остался. Да нет, Костюшка, брат, не того десятка... Завсегда убегет в первую голову... А этот смелый...

Он помолчал.

– - Не бывало этого ранее, никогда не бывало, -- заговорил он опять тихо, покачивая головой.
– - Костюшка его откуда ни то раздобыл... Скликает воронья на мою голову, проклятый...

– - А почему они тебя так боятся?

– - Боятся, верно это!.. Уложил я у них тут одного... Он остановил лошадей и повернулся на козлах.

– - Погляди, -- сказал он, -- вон он, лог-то, виднеется, погляди, погляди!.. Тут вот, в этом самом логу, я этого человека убил...

Мне показалось, что когда он высказывал это признание, голос его дрожал; мне показалось также, что я вижу в его глазах, слабо освещенных отблеском востока, выражение глубокой тоски.

Повозка стояла на гребне холма. Дорога шла на запад. Сзади, за нами, на светлеющем фоне востока, вырисовывалась скалистая масса, покрытая лесом; громадный камень, точно поднятый палец, торчал кверху. Чортов лог казался близехонько.

На вершине холма нас обдавало предутренним ветром. Озябшие лошади били

копытами и фыркали. Коренная рванула вперед, но ямщик мгновенно осадил всю тройку; сам он, перегнувшись с облучка, все смотрел по направлению к логу.

Потом он вдруг повернулся, собрал вожжи, приподнялся на козлах и крикнул... Лошади сразу подобрались, подхватили с места, и мы помчались с вершины холма под гору.

Это была бешеная скачка. Лошади прижали уши и понеслись, точно в смертельном страхе, а ямщик то и дело приподнимался и без слова помахивал правою рукой. Тройка как будто чуяла, хотя и не могла видеть этих движений... Земля убегала из-под колес, деревья, кусты бежали навстречу и будто падали за нами назад, скошенные бешеным вихрем...

На ровном месте мы опять поехали тише. От лошадей валил пар. Коренная тяжело дышала, а пристяжки вздрагивали, храпели и водили ушами. Помаленьку они, однако, становились покойнее. Ямщик отпустил вожжи и ласково ободрял коней...

– - Тише, милые, тише!.. Не бойся... Вот ведь лошадь, -- повернулся он ко мне, -- бессловесная тварь, а тоже ведь понимает... Как на угор этот выехали, да оглянулись, -- не удержишь... Грех чуют...

– - Не знаю, -- сказал я, -- может, оно и так; да только на этот раз ты ведь сам их погнал.

– - Погнал нешто? Ну, может, и впрямь погнал. Эх, барин! Кабы знал ты, что у меня на сердце-то...

– - Что ж? Ты расскажи, так узнаю...

"Убивец" потупился.

– - Ладно, -- сказал он помолчав, -- расскажу тебе... Эх, милые! Ступай, ступай, не бойся...

Лошади застучали по мягкой дороге ровною, частою рысцой.

...Видишь ты... Было это давно... Оно хоть и не очень давно, ну, да воды-то утекло много. Жизнь моя совсем по-иному пошла, так вот поэтому и кажется все, что давно это было. Крепко меня люди обидели -- начальники. А тут и бог, вдобавок, убил: жена молодая да сынишко в одночасье померли. Родителей не было, -- остался один-одинешенек на свете: ни у меня родных, ни у меня друга. Поп -- и тот последнее имение за похороны прибрал. И стал я тогда задумываться. Думал, думал и, наконец, того, пошатился в вере. В старой-то пошатился, а новой еще не обрел. Конечно, дело мое темное. Грамоте обучен плохо; разуму своему тоже не вовсе доверяю... И взяла меня от этих мыслей тоска, то есть такая тоска страшенная, что, кажется, рад бы на белом свете не жить... Бросил я избу свою, какое было еще хозяйствишко -- все кинул... Взял прозапас полушубок, да порты, да сапоги пару, вырезал в тайге посошок и пошел...

– - Куда?

– - Да так, никуда. В одном месте поживу, за хлеб поработаю -- поле вспашу хозяину, а в другое -- к жатве поспею. Где день проживу, где неделю, а где и месяц; и все смотрю, как люди живут, как богу молятся, как веруют... Праведных людей искал.

– - Что же, нашел?

– - Как сказать тебе?.. Конечно, всякие тоже люди есть, и у всякого, братец, свое горе. Это верно. Ну, только все же плохо, братец, в нашей стороне люди бога-то помнят. Сам тоже понимаешь: так ли бы жить-то надо, если по божьему закону?.. Всяк о себе думает, была бы мамона сыта. Ну, что еще; который грабитель в кандалах закован идет, и тот не настоящий грабитель... Правду ли я говорю?