Убийца теней
Шрифт:
Другой большой парусник разгружают уже. С корабля носильщики, под тяжестью согнувшись, волокутся, а обратно, владельцами судна подгоняемые, бегом бегут. Шум, гам, кто-то тут же на месте сделки заключает, товар не то сбыть, не то купить пытается, рыбаки свой улов тащат. Человек семь или больше матросов бредут, пьяно шатаясь и горланя песни - поди, из ближайшего кабака. "Дорогу! Дорогу!" - это личная охрана кого-то из богатых горожан своему господину, пожелавшему речную прогулку на закате дня совершить, расчищает путь. Востроглазые воришки тут и там снуют, размалеванные шлюхи в пестрых платьях вышагивают. Погода-то нынешним летом не больно жаркая, а им товар надо демонстрировать, вот и ежатся в своих нарядах с вырезами чуть не до пупа.
За городскими
Люди, люди, обычные люди, как недавние Ярлины попутчики, как тот купец, в котором она тягу к жадной хитрости угадала, как стражник с неопрятной бородой... Люди, в которых "помутнения" недобрых склонностей внутреннему взору видуна заметны. У кого едва-едва, у кого сильнее - явный намек на "темноту", которая в один прекрасный день уже без всяких намеков в проявленного ларва, в свинцовое "облако" на привязи-пуповине, из спины растущей, может превратиться. Большинство - таких, с "намеком на темноту". А некоторые, редкие, уже с теневыми спутниками. У одних эти тени маленькие, почти прозрачные, бесформенные. У других - явственные, в человеческий рост, и очертаниями не то человека, не то зверя напоминают.
И где-то среди всех этих людей, может, есть один, из-за которого она здесь. Который ту самую ночную тварь создал, что троих лореттцев убила. И теперь она, Ярла, должна сделать свою работу, тоже убить - саму эту тварь. Но, скорее всего, бывшего хозяина лореттского ларва уже нет в живых, и умер он недавно, незадолго перед тем, как тварь первое свое нападение совершила. Так бывает чаще всего. Старые, долгоживущие ларвы, годы или десятилетия назад освободившиеся, большая редкость. Если по какой-то причине ларв сразу, едва свободу получив, не начинает охоту на людей, не привлекает к себе внимания и стрел да ножей охотничьих, а уходит куда-нибудь подальше от человеческого жилья, в глухие леса, в горы неприступные, то мало вероятности, что когда-нибудь в город вернется. Но все же совсем и такую возможность исключать нельзя. Без человеческих жертв силы тварей с годами тают. Если вздумает ларв их пополнить, то один ему путь - к людям. Не зря среди видунов рассказы про нескольких древних ларвов ходят, которых не то что десятилетиями, веками истребить не удается. Потому что прячутся надежно, а как силы подрастеряют - поживятся человеком-другим, и снова в свои тайные убежища возвращаются.
Но это все исключения из правил. Чаще по-другому: только освободится ларв да малость окрепнет, тут же и пойдет людскую кровь проливать, и остановиться не может. Тем себя и выдает.
"А не страшно тебе, когда их, ларвов-то, видишь?" Вопрос из прошлого. Лет пятнадцать назад или больше задал его Ярле Риттон Нир, отцов товарищ, в фейренском доме Ольмара гостивший. Надежный человек - других видуны в свою тайну не посвящают. Но стало вот любопытно ему... Со слов Ольмара знал, каковы все эти "помутнения" да темные "облака", за людьми волочащиеся. Но самого-то Ольмара, конечно, не спрашивал, страшно ему или нет. Мужчинам бояться, а тем более сознаваться в своем страхе не пристало. Но Ярла-то девчонка, ребенок, а детям во сне присниться неведомое что, уже испугались да заплакали.
Ну и разъяснила Ярла отцову другу, что да как. Это для него, Риттона, ларвы - неведомое. А для видунов - с детства привычное. С младенчества. Сколько себя помнят, столько и видят ее, темную людскую суть. Привыкают значение ее понимать. Но понимание это не страхом, не отвращением вызвано. Младенцы страшное да неприятное вообще по-своему как-то истолковывают. В самом раннем детстве кто червяков да жуков без страха и отвращения в руки не брал? Ну а как повзрослеешь, все эти насекомые создания противными казаться начинают. Так и тут: взрослеешь, понимаешь с годами, что в ларвах, силы понабравшихся, но связанных еще с хозяином, приятного мало. А уж в свободных тем более. Но не настолько все это страшно, чтобы в истерику впадать. Потому что привычно. Потому что - жизнь каждодневная. Ну, свободные-то
Больше не стал Риттон ни о чем спрашивать. Про то, например, как это - жить, людей, считай, насквозь видя, всю их потаенную сущность, все помыслы, в которых они, бывает, и самим себе признаться не хотят. Страшно? Или наоборот - удобно? Привычно...
Риттон не спросил, Ярла не рассказала. А могла бы порассказать еще, как отец ее с пеленок учил своего видуньего дара посторонним ни единым намеком не выдавать. Объяснял, что другие люди почти все ларвов не видят и не подозревают об их существовании.
– Так надо им всем растолковать, что к чему, - заявляла Ярла, - они тогда сразу и перестанут думать плохо и делать.
Ольмар только улыбался в бороду, но грустной улыбкой.
Потом-то Ярла больше стала понимать и про людей, и про жизнь. Не все - друзья и доброжелатели, как Нилана или Риттон. Далеко не все. Поэтому для большинства видуны - просто охотники, которые даром разглядеть ночную тварь, когда она для обычных людей невидима, владеют. Ну и еще драться умеют хорошо и кое-какую магию знают особую. Эту тайну, тайну ремесла, уважают, как тайну фарфоровых дел мастеров да стекольщиков, изысканные вещицы выделывающих, или аптекарей, что чудодейственные пилюли от всех болезней готовят и омолаживающие притирания для богатых дам. Но о другой тайне, помимо этой, профессиональной, ни слова никому кроме тех, в ком как в себе уверен. О самом существовании этой тайны - ни слова. Ночные твари, демоны, порождения тьмы... порождения зла. Никто, кроме видунов и самых близких их соратников не знает и не узнает вовек, откуда на самом деле все эти исчадия берутся. Потому что многим, слишком многим ответ на этот вопрос может не понравиться.
Словно в подтверждение этих мыслей дорогу Ярле перешел человек в рясе двухбережника.
Никто не должен знать, двухбережники в первую очередь.
Какова истинная сущность скрытности видунов - притворство, хитрость? Или самозащита, необходимая, чтобы выживать в мире, таком, какой он есть? Слишком тонкой бывает грань между тем и другим... А за ней, за гранью, по ту ее сторону, где хитрость лживая - все то же: "мутные" помыслы, преддверие темноты.
День переставал быть днем, становился вечером. Сегодня в советный дом к городским старшинам идти поздно. Надо подходящий постоялый двор отыскать, не сильно дорогой, но приличный. Денег у Ярлы, особенно с учетом задатка, гонцами привезенного, хватило бы и на гостиницу подороже, но зачем? Роскоши ей не нужно, не так воспитана.
Нанять повозку, да у кучера совета спросить? Они всегда знают, в какой гостинице какие цены да условия. Но нет, пожалуй, лучше пешком пройтись да самой поискать, заодно и осмотреться, освоиться.
Ярла миновала рыбачий квартал, улицу купеческих подворий - в них не стоит соваться, здесь только купцов и принимают. Дальше городские трущобы начались, где на мало-мальски приемлемое жилье рассчитывать нечего. Тут самые неудачливые мастеровые ютятся, да тот люд, который к тем, кто побогаче, нанимается в услужение. Да те же воришки, что в порту и на рынках промышляют. Да еще нищие. Эти свой кусок добывают в других местах, где богатые господа гуляют, где у них можно попросить. А ночевать сюда возвращаются.
Дошла до сейманскиого квартала. Это во многих городах как пограничье между мирами, между миром бедности с одной стороны и зажиточности, а то и роскоши - с другой. Потому что есть среди сейманов и совсем голодранцы, а есть и такие, что в золоте да в бархате щеголяют, и ездят на дорогих породистых лошадях. Но роскошь у них другая, чем у знатных, наполовину в пыли. Сейманка, что в золотых ожерельях в три ряда, вполне может по улице босиком пройтись. Непостоянная роскошь, переменчивая: сегодня у тебя все и денег куча, а завтра отвернулось счастье - и нет ничего. Поэтому сейманское богатство - без чванства, без высокомерия.