Убийца
Шрифт:
– Но, если ты, х-хамская рожа, вылижешь мне сапоги, я подумаю над тем, чтобы оставить тебя в живых.
После этого гад мерзко ухмыльнулся и добавил ещё пару требований, по исполнению которых я мог бы отправляться на все четыре стороны. Насколько я знал, кое-что из перечисленного, брезговали делать даже портовые шлюхи. Выхода на оставалось. Будь что будет.
Я поднял правую руку и дёрнул указательным пальцем за кожаное колечко, выглядевшее точно украшение манжета куртки. Самострел, спрятанный в рукаве, тихо щёлкнул. Я не промахнулся, я просто не мог промахнуться на таком расстоянии и крохотный дротик пробил глотку
Молокосос медленно опустился на колени и выпустил оружие, схватившись за горло. Меч зазвенел на камнях мостовой и это оказалось единственным звуком, кроме глухого сипа умирающего. Кровь из пробитой шеи хлестала на грязно-белые манжеты и жабо, изменяя их цвет на более выразительный.
Теперь не стоило медлить ни мгновения. Не дожидаясь, пока парень окончательно отдаст концы, я схватил его за длинные волосы и поволок в сторону зловонного канала. Скоро дворянчик всё равно сдохнет, так какая разница, где? Сопляк заклекотал, и я бросил его тело в густую жидкость. Последний раз мелькнуло бледное лицо, искажённое в агонии и тяжёлые волны, сомкнулись. Следом за владельцем отправился и меч.
После этого я вытер пот и высказал всё, что думаю о произошедшем.
Высказываться пришлось долго и горячо.
Изощрённо.
1.
А как утро настало
А как солнышко встало
Как на кате секире оно заиграло
А как утро настало
А как сердце упало
Как стучать у убийцы оно перестало
Казнь убийцы.
Похмелье добрым не бывает, как не бывает добрым и похмельное утро. Но не настолько же, как в этот раз! В мешанину тяжёлых пьяных сновидений внезапно ворвались две жестокие руки, которые самым грубым образом выдрали меня наружу. Попутно в голове взорвалось несколько огненных шутих, из тех, что пользуют магики на праздниках.
Так что, когда я более-менее пришёл в себя, перед газами стояла сплошная зелёная муть. Должно быть пересмотрел на проклятущее колдовское солнце. Во рту перекатывался мерзкий вкус, словно я нахлебался дерьма из фернимарских канав. Раскаты грома в ушах, разрывающие череп на куски, постепенно начинали напоминать человеческий голос. Ну, если это грубое мычание можно так назвать.
– Мать твою так! Поднимайся, стервоза! – перед глазами появился блестящий кругляк. Вроде бы с какой- то эмблемой. В таком состоянии трудно понять. – Королевская служба, говнюк! Поднимайся!
Физиономия королевского служащего больше подошла бы гопнику из подворотни или лесному братку, поджидающему гостей за деревом, с дубиной в руках. За спиной мордоворота маячило ещё двое таких же, похожих друг на друга, как две капли воды.
М-да, воды бы…
Различить гостей можно было лишь по шрамам. У одного уродливый зигзаг проходило по левой щеке, у другого – по правой. В руках головорезы держали короткие металлические шестоперы. Как подсказала больная память, такими обычно пользуются шпики секретной службы Фернимара.
Меня выдернули из кровати и хорошенько встряхнули, так, что в глазах потемнело. Когда свет вернулся, я сообразил, что нахожусь в своей
– Вот курва! – с некоторым восхищением сказал тип со шрамом на правой щеке. – Ни хрена нарезался вчорась, морда замуляна!
– Ташшыть его, да и дело с концом, - буркнул второй шрамоносец и шмыгнул перебитым носом, - Собака скажоная!
Внезапно в башке точно вспыхнул ослепительный свет, и я вспомнил события вчерашней ночи. Смрадный канал с нечистотами и физия молодого дворянчика, исчезающего в глубинах жидкого дерьма. Что я там вчера подумал? Первый сын какого-то графа? Мать моя…Мне – хана!
– Ты разумеешь, кто я? – гопник с жетоном королевского служащего ещё раз встряхнул меня, до лязга зубов, - Стервоза! Поднимайся, говнюк! Пошли.
Он вновь потянул меня и в этот раз я не стал сопротивляться. Напротив, помог, направив голову вперёд и засадил мучителю лбом в подбородок. Естественно, стало худо, но кое кому – намного хуже. Королевский головорез хрюкнул и сверзился на пол. Жетон выпал из его пальцев и со звоном укатился под кровать. Напарники здоровяка переглянулись
– Што за херотень? – сказал один, сведя косматые брови.
– Шутковать вздумал, - ухмыльнулся второй, скаля редкие зубы. – Ща получит.
И оба одновременно бросились ко мне, поднимая шестоперы для удара. Почти не целясь я дёрнул за петлю самострела. Раз, другой. Первый дротик угодил в бедро нападавшего, а второй вообще не вылетел. Я с некоторым запозданием сообразил, что просто забыл перезарядить оружие после ночных приключений. Сам виноват.
Раненый головорез навалился на меня, утробно завывая, словно у него приключилось несварение желудка. Я отбросил его пинком по раненой конечности и тотчас получил скользящий удар дубиной от второго. Чёрт, рука тут же сомлела. Громила ухмыльнулся и ткнул ребристым шишаком в живот, вышибив оттуда воздух и часть вчерашнего пойла. Перед глазами всё плыло и жутко болела ушибленная рука.
– Курва! – раненый вцепился в ногу и потянул вниз. – Я ж тебя загрызу, сукин кот!
Я ещё раз пнул его по ноге, постаравшись попасть в торчащий из штанины конец дротика. Получил новый удар по той же руке. Лучше от этого, естественно, не стало. Чёрт, где мой меч? Под кроватью? Неловко увернувшись от удара, я рухнул на что-то мягкое, хрипящее от боли и полез здоровой рукой под кровать. Нашёл укатившийся жетон и запустил им в громилу, лупящего меня дубиной. Тот отбил железяку и ударил меня по лодыжке, едва не переломив кость.
Меча под кроватью не оказалось. Просто замечательно!
Шипя ругательства, я ухватил ногу шпика и резко дёрнул. Враг хрюкнул и шлёпнулся на спину. Пришло время для удара по роже. Зубы долой!
Припадая на пострадавшую ногу, я заковылял к двери комнаты и услышал грозный рёв из коридора. Так могло бы рычать чудовище из Чернолесья.
– Я сказал взять его живым!
– рычало чудовище. – Но я же, мать вашу, не сказал, что он должен быть в сознании!
Двери распахнулись и в лицо мне уставился наконечник стрелы, торчащей из блестящего самострела. Кто именно держал оружие я не видел, потому что необычно толстый наконечник стрелы заслонял мне всё: дверь, стены. Я, чёрт меня дери, вообще ни хрена не видел, кроме этой проклятой стрелы, почти воткнувшейся в переносицу.