Убыр
Шрифт:
Я тронул лезвие пальцем.
Нет, оно не влило в меня новые силы, не рассеяло сомнений или там не превратило окончательно в дебила, который в сказки верит и всех верить заставляет. Просто стало как-то серебристо-ясно. Замахнулся – бей. Взялся – ходи. Вошел – иди до выхода. Он один, другого нет все равно. Некуда соскакивать. А сказочная надежда лучше, чем никакой.
Я натянул поглубже шапку и побежал.
4
Я всю жизнь прожил в городе.
Я всю жизнь учился только тому, что необходимо городскому пацану, и умел только это.
Выбирать между лифтом и лестницей. Переходить дорогу на зеленый свет или если машины еще далеко.
Все это я забыл за день.
Не напрочь забыл, конечно. Но вспоминать приходилось каждый шаг. Каждый. Мучительно.
Я вышел к рельсам чуть в стороне от станции, хорошо вышел, в расчетный срок – и лишнюю минуту соображал, в какой именно она стороне. Добрался до перрона – и чуть не застонал, выбирая, а дальше-то куда. Потом у кассы стоял, формулируя внятную фразу. Спасибо, тетка-кассирша помогла – спросила: «Тебе чего?» и «Куда?» – и я брякнул: «Билет… в Казань». А тетка могла ведь посидеть еще пять минут, закрыть кассу и домой уйти. Тем более что я продолжал тупить и денег не достал – еще раз спасибо тетке, дернула и лишний полтинник вернула, уточнив, не заболел ли я.
Наверное, заболел.
Но признаваться не стал. Включился, поспешно ушел от окошка, чтобы так внимательно не разглядывала, и ссутулился на перроне под фонарем. И разглядел, какой я грязный. Счастье, что кассирша лишь голову пассажира видит – ну или грудь с рукой. Голову я рассмотреть не мог, а грудь с рукой у меня были замызганными, но на фоне остального смотрелись как хирургическая палата после операции. А все остальное – как хирургическая палата после пяти кишечных операций на самых метеоритных людях. Постаравшись, можно было найти несколько участков, дающих представление о цвете кроссовок, джинсов и куртки. Остальное было вымазано, уляпано и завошкано грязью. Самой разной: красной глиной, черной жижей, серой золой, бурым песком, кусочками дерна, размазанным мхом, травинками, обрывками репьев и боюсь подумать, чем еще. Кроссовки и штанины внизу были, как у бронзовых статуй, оштукатурены толсто и гладко.
Меня ж не пустят в электричку, понял я, отошел в сторонку, чтобы содрать с себя и выковырять оборванными стеблями и пучками травы все, что возможно. Возможности оказались небольшими, да и электричка уже орала вдали. Но я вошел в тамбур облегченным на полкило и чуть отшкрябанным. Все равно грязнее любого бомжа, конечно. Я и сам круче любого бомжа. К тому же вообще не понимаю, где живу и живу ли. А может, сплю.
Но раз не просыпаюсь, буду делать, что начал.
Например, ехать до Казани.
Зря, кстати, я переживал, что не пустят. Вагон был свободен. Совсем. Я даже застыл в дверях, соображая, бывают ли пустые электрички. Электричка дернулась, втолкнув меня в проход между лавками, и принялась набирать ход. Я то ли вспомнил, то ли сообразил, что все нормально: кто ж на ночь глядя из Арска в Казань едет? Наоборот – да, полно. А тут есть смысл сильно ближе к городу попутчиков ждать, дачников и рыбаков всяких.
А ждать будем здесь, решил я и почти уже сел на самое дурацкое место: ни печки рядом, ни перекладинки внизу, чтобы ноги ставить, – зато обе двери просматриваются и можно незаметно перелезть к следующей лавке.
Меня затрясло – мелко и дробно, затем крупно. Живот свело, и зубы залязгали. Я немножко потерпел, но все-таки заскулил, опустился на корточки, попробовал обхватить грязную печку руками, но тут же отдернул их – совсем раскаленная, оказывается. Привалился к ней спиной, зажмурился и блаженно застонал, впуская жар в выстуженные места.
По идее, следовало дождаться шипения пара, но долго греться одним куском не получалось. Когда зной делался нестерпимым, а футболка пыталась твердым куском прикипеть к коже, я, поерзав, прислонялся другим боком, постанывая от нового наслаждения.
На четвертый, что ли, раз, когда у меня получилось убавить звук до минимума, я услышал веселое:
– Гля, как спрятался.
– Да вообще, блин. Ты его не видишь?
– Не, ни разу.
– Я тоже, блин. А знаешь почему? Потому что, зырь, у него тюбетейка-невидимка.
Голоса были, конечно, знакомыми. Я открыл глаза. Правильно, гопы. Пухлый татарин и дохлый с незнакомым акцентом. Вернее, это позавчера акцент был незнакомым. Теперь я слышал, что парень – удмурт из птичьего рода, скорее всего глухариного, Докъя. Я даже мог с ним поговорить, но не был уверен, что гоп меня поймет. Вот бабка его, из рода соек Жикъя, – пожалуй. Но хватит с меня бабок покамест.
Парни были все в той же одежде. Не переодеваются они, что ли. Блин, а я типа переодеваюсь. И вообще – времени-то прошло два дня.
– Да это ж наш бомжара! – совсем обрадовался татарин. – Ох ты, девочка чумазая…
– Ну, здоров, братёк, – сказал второй. – Говорил же, еще встретимся.
Хотелось посидеть еще хоть немного, но это было опасно. Я гопов и раньше-то ни капли не боялся, а теперь, когда Дильки рядом не было, тем более. Пусть у них даже нож, а у меня теперь нет – пофиг. Разберемся. Но сидеть перед ними не следовало – я это всегда знал, а теперь еще и видел повадки и обычаи любой дичи. К мелким хищникам нельзя поворачиваться спиной и выглядеть сильно ниже. Бросятся, даже против желания. Так инстинкт велит.
Я без суеты, но и не медля, сел на лавку и попрочнее уперся ногами в пол, левая впереди, правая под лавкой. Чтобы в случае чего отпрыгнуть в любую сторону – ну или чтобы удар потяжелее вышел. И спокойно сказал:
– Is"amme. Умой-а [34] .
– Оба-на. Ща умоем, без вопросов, – завелся пухлый, но дохлый придержал его за локоть, серьезно посмотрел на меня и быстро спросил:
– Тон удмурт шат? [35]
34
Здравствуй (mam. и удм.).
35
Ты разве удмурт?