Участковый
Шрифт:
Семен Модестович усмехнулся и тряхнул головой – вот он уже и торгуется!
Одно хорошо – место, указанное в записке, ему знакомо: в прошлом году неподалеку оттуда валили лес, Семен Модестович дважды приезжал на вырубку. В первый раз – в начале вахты, когда лесопункт только перебрался на новый участок. Агроном долго ходил по кедрачу, выбирая семенник – дерево, которое обязательно нужно оставить нетронутым, самое крепкое, самое здоровое, богатое на шишки. От него через несколько лет родятся такие же крепкие кедры, и зарастет вырубка, затянется рана, восстановится тайга. Второй раз он приезжал, когда участок уже был отработан, – проверял, не задели ли семенник при трелевке, не понадобится ли здесь пересадка сосенок из питомника.
Это хорошо,
Утром, едва дождавшись медсестру-сиделку, он потеплее оделся и рванул к указанному месту. Гребня, тайком взятого у матери, ему показалось мало – он не верил в сказки. Поэтому к гребню прилагалась записка с адресом, фамилией, возрастом больной и, на всякий случай, диагнозом. «Газик» пришлось оставить примерно за километр. И так-то дороги почти не оказалось, а на холмах зима с ее сугробами была все еще в разгаре. Впрочем, нет – промозгло было среди тайги, сугробы напоминали до отказа напитавшуюся влагой губку, сырой туман цеплялся живыми шевелящимися клубами за нижние лапы елей. Поплутав полчаса на снегоступах, Семен Модестович нашел дерево, вполне подходящее по описанию. Достал и перечитал инструкцию, зло сплюнул и огляделся – не подглядывает ли кто? Постучал три раза, аккуратно просунул в дупло руку, положил на мягкую труху и слежавшуюся хвою бумажный сверток с гребнем и запиской. Долго думал, стоит ли кланяться, затем махнул рукой: он и так уже совершил ужасную глупость, приехав сюда, так что нелепостью больше, нелепостью меньше…
День тянулся невероятно долго, мысли Семена Модестовича напоминали увиденный утром живой клубящийся туман – густо, жирно, объемно и ни черта не понять! Он уже жалел о содеянном, ругал себя за слабость и оправдывался только тем, что, возможно, матери станет лучше. Ну, не то чтобы лучше – он не верил в сказки! – но, возможно, ей станет повеселее, полегче… Однако весточки от шамана все не было. Он извелся, готовя ужин и читая матери, он выкурил на десяток сигарет больше, чем обычно позволял себе, и только когда он уже расстилал себе постель, раздался твердый одиночный стук в окно. Семен Модестович распахнул створку, выглянул и обнаружил перед домом темный силуэт. Лица было не разглядеть, голос не показался знакомым, но он почувствовал облегчение, потому что человек произнес именно те слова, ожидание которых не давало покоя весь день:
– В полночь. Сами не зайдем, выйдешь встречать.
– Сколько денег? – шепнул он вдогонку.
– После!
Деревня привычно засыпала рано, не гуляли по причине непогоды парочки, не бузили шабашники, только собаки перебрехивались от скуки. Тревожно вслушиваясь в частое дыхание матери, Семен Модестович – тоже от скуки и еще немножко от страха – размышлял о том, что непонятность выходит с этими собаками. Почему-то днем он по голосу любую псину во Вьюшке мог опознать, но стоило наступить темноте – их лай непостижимым образом менялся, и соседского Джека уже не отличишь от Нагана с того конца деревни… А уж выть начинают – так совсем жуть берет, потому что днем ни одной знакомой воющей собаки агроном никогда не видел.
К полуночи он весь был на шарнирах и иголках, не мог ни сидеть, ни стоять, ходил по комнате в толстых вязаных носках, косился то на часы, то в окно. Если кто-нибудь застукает его, когда он выйдет встречать шамана, – это будет конец! Тут уже не отшутишься, не отделаешься небылицей, не прикинешься дурачком. Дойдет слух до кого следует, вызовут на бюро: «А не вы ли, товарищ Дягиль, кандидат в члены КПСС, недавно прибегли к услугам антиобщественного, антисоветского элемента, именуемого в фольклоре шаманом?» Глупость, глупость, какая же глупость!!!
Не одеваясь, сунул ноги в кирзовые сапоги, выбежал на улицу. Темно,
Две бесформенные фигуры словно выросли из-под земли, соткались из мрака, отделились от теней, отбрасываемых осокорем. Семен Модестович придушенно ойкнул и попятился. Силуэты плавно надвигались на него, пугающе медленно и беззвучно. Наконец они вплыли в пятно света, процеженного через тюль на окне, и он смог разобрать хоть какие-то детали.
– Доброй ночи, хозяин! – негромко сказал тот, что выглядел помоложе. Похоже, именно он стучал в окно вечером. – Веди в дом.
Нелепо кивая и совершая руками ненужные жесты, Семен Модестович отступал к калитке. Первый с таинственной улыбкой шел за ним, нес на плече увесистый баул. Второй поотстал, поминутно оглядываясь на дом молодых Крюковых – что-то ему там явно не давало покоя.
– Меня Ленькой звать, – сообщил первый в сенях. – Как зовут шамана – не скажу, посколь тебе без надобности.
– А как же мне к нему обращаться? – удивился Семен Модестович, открывая дверь в горницу и широким жестом приглашая гостей внутрь.
– А на кой тебе к нему обрашшацца? – содрав с ног галоши, шагнул через порог молодой. – Он все одно не ответит.
– Почему?
– А он с людями как-то не очень, все больше с духами разговариват.
Наконец Семен Модестович смог в подробностях рассмотреть обоих. Ленька был самым обыкновенным сельским парнем, с озябшим курносым носом, мозолистыми ладонями, в галифе и ватнике. Агроному даже показалось, что он встречал его в колхозе – не то шабашник, не то матрос с одного из доставлявших грузы пароходов. Второй был настолько колоритен, что впору рот раскрыть от изумления. Разуться шаман не удосужился, вошел в комнату в лаптях из окрашенного в ярко-синий цвет лыка. Отсутствие грязи на плетеной обуви вызывало подозрение – не переоделся ли он в свой маскарадный костюм где-нибудь за углом? Над лаптями до колен шли расшитые бисером онучи из грубой материи, штаны мешала оценить длинная порга из оленьих шкур мехом наружу. Широкий пояс украшен орнаментом из тонких меховых полосок и бусин. На откинутый капюшон выплеснулась волна длинных угольно-черных волос, часть из них была сплетена в две косички, внутри каждой просверкивала красная нить. Узкоглазое лицо, несмотря на отсутствие седины в волосах, явно принадлежало глубокому старику и было почти коричневым, изрядно поездивший по округе и встречавший разных людей агроном таких и не видывал никогда.
Пройдя, шаман бесцеремонно сдвинул занавеску, замер у постели матери.
– Сейчас разбужу! – потянулся в ту сторону Семен Модестович, но его схватил за локоть Ленька.
– На кой? – строго сказал он. – Вишь, оне уже обшаюцца, не мешай.
Это никак не входило в планы Семена Модестовича. Мать должна была увидеть шамана, поверить в то, что он может совершить чудо, следить за его действиями, участвовать в процессе, настраиваться на исцеление! Кажется, это называлось самовнушением. Иначе все не имело смысла!
Шаман продолжал молча пялиться в ее измученное лицо. Семен Модестович уже собирался прервать затянувшуюся паузу, как вдруг с дрожью осознал, что мать совсем перестала дышать, зато глаза ее под тонкими пергаментными веками зажили какой-то своей, необъяснимой жизнью – глазные яблоки быстро двигались, вращались, ресницы трепетали, и кожа на скулах подергивалась и натягивалась, будто кто-то массировал лицо невидимыми пальцами. Наконец она легко вздохнула и будто бы даже улыбнулась во сне.
– Вишь? – расплылся Ленька в довольной щербатой ухмылке. – Хорошо обшаюцца, споро! А ты мешать вздумал. Лучче подмогни-ка мне!