Учитель истории
Шрифт:
И кажется, нет проще и приятней процедуры, как встречать и провожать уважаемых гостей, принимать подарки и поздравления — ан нет, он так изматывается от напряжения ритуала дня, что вечером, оставшись с молодой женой, о потаенном тубусе лишь с отягощением думает.
Так проходит еще три дня, а поток гостей не ослабевает, и учитель истории поражен, как много у него родных и знакомых, и, не глядя на тяжкое время, люди приезжают в такую даль, соблюдая традицию.
Лишь через неделю торжество вроде пошло на убыль, и тут все началось с новой амплитудой — мать и Ансар из Москвы приехали, даже там про свадьбу Малхаза прослышали.
Мать
— Нет, уперся первенец, у меня здесь важное дело, пока его не решу — отсюда ни шагу.
— Ну, какое дело? Какое? Объясни! — уже не день и не два плачет мать. — Какое такое «дело» здесь может быть?! Ну, объясни же мне! Грозный и всю равнину Чечни уже с землей сровняли, послушай, что рассказывают беженцы, скоро и здесь то же самое будет. Нас всех убьют! А я без тебя не уеду! Я боюсь! Пожалей хотя бы жену, брата, они ведь без тебя тоже не уедут!
Наверное, так тяжело никогда не было в жизни Малхазу. Он привык к одиночеству, привык отвечать только за себя и действовать только так, как ему хочется, а тут семья, словно кабала, и не объяснишь ничего про Ану, не поймут, в том-то и суть, что не поймут, и мало кто из кавказцев поймет или захочет понять. Личное, семейное, клановое — все понятно, а общественное, тем более в историческом прошлом, да кому это надо, древние сказки ворошить — жить надо настоящим!.. И не заботятся, не знают, что общее будущее на корнях прошлого зиждется, только веками и тысячелетиями в упорном общенациональном труде прорастает…
И все-таки мать есть мать — оказалась права. Долетели и до далеких гор смертоносные самолеты и вертолеты, полетели на землю бомбы и ракеты. Не видавшая до этого ужаса войны, мать Малхаза после первого же авианалета от страха была почти в обмороке. Только в таком шоковом состоянии Малхазу удалось уговорить ее и Ансара покинуть теперь уже для них и не такой уж родной край, ведь у них и до этого все дела, все заботы и семья давно не здесь, в Чечне, а далеко-далеко, в Москве и еще далее, и один только Малхаз их с этим краем роднит, да и он вынужден дать слово, что как только решит свое важное дело, покинет этот истерзанный уголок земли, где который год все друг против друга воюют, забыли, из-за чего воюют, ясно одно: конечная цель — деньги.
В войну события развиваются стремительно, непредсказуемо, и мало того, что мать наконец-то согласилась уехать, теперь это сделать не просто, отовсюду подстерегает опасность и непонятно, где свой, где чужой — все, кто с оружием, опасны для жизни мирных людей.
Но Малхаз постарался: у соседа одолжил машину — армейский вездеход ГАЗ-66, раздобыл сверхдефицитный бензин. Единственный путь по Аргунскому ущелью — вниз к равнине — отрезан, там все под обстрелом. Двигаться вверх, в сторону Грузии, куда устремились все беженцы, тоже небезопасно, и главное, на последнем участке матери придется идти пешком через перевал, она вряд ли этот путь осилит, до того угнетенное у нее состояние от взрывов авиабомб.
И тогда Малхаз решает двигаться иной дорогой, через горы, до озера Галанчож, куда еще в детстве он с дедом отвозил пасеку, а оттуда через Бамут и Аршты спокойно можно доехать до селения
На этом пути у Малхаза два основных препятствия: раскисшая по осени топь дорог, и еще опаснее — быть замеченным российской авиацией. Как быть с первой напастью — дорога покажет, а вот со второй — надо ждать непогожий, туманный день. К счастью, поздней осенью в горах Кавказа таких дней много. Не откладывая, как-то ночью, еще задолго до рассвета двинулись в путь. Рычал мотор на подъемах, дымились тормоза на спусках; включая оба моста, пересекли две каменистые, ухабистые горные речушки, и казалось, что с рассветом, при свете дня ехать станет проще. Но на очередном затяжном, крутом подъеме изношенная резина подвела, облипла она грязью и, как салазки, на месте забуксовала, а следом непоправимое — закипел мотор, потом вовсе застучал, заглох.
Мать запаниковала, выскочила из кабины и как сумасшедшая стала бегать вокруг машины, проклиная весь свет, эти проклятые дороги, эту свадьбу в разгар войны. Ансар, не привыкший в Москве к таким переделкам, тоже сник, как мямля что-то бурча, будто жизнь на этом кончилась; уселся, сдавшись судьбе, на придорожную иссохшую траву, горестно чуть ли не всхлипывал, отворачивая взгляд от старшего брата. И лишь Малхаз, словно случилось ожидаемое и он разбирается в двигателе, полез под капот, чуточку там повозился и бодро вскрикнул.
— Все! Больше машина нам не помощник. Надо идти пешком: или назад — домой, или вперед.
— Нет, только не назад! — завопила мать.
— А далеко идти? — слабым, охрипшим голосом удрученно спросил Ансар.
— Через два перевала — развалины Хилой, там должны жить люди… в крайнем случае лошадкой и телегой разживемся, бодрился Малхаз.
Конечно, он понимал, что вся ответственность за затею ложится на него и ему выпутываться из ситуации, но в то же время поддаваться панике ему никак нельзя — бывали ситуации и похлеще этой.
— Хватит нюни распускать! — заорал он на родных. — Пошли вперед! — и видя, что Ансар не шелохнулся, злобно процедил. — Хоть ты возьми себя в руки, тоже мне мужчина.
Марш-бросок был недолгим. У матери сразу же началась одышка. Оба сына подхватили ее под руки, однако так далеко не уйти, к тому же и обувка у приезжих не для горных троп, и дух у них окончательно сломлен, угнетен, давит и на Малхаза.
— Так дело не пойдет, во время очередной остановки постановил учитель истории.
Они преодолели лишь небольшой участок подъема, и им еще очень далеко идти, а в таком темпе — безнадежно. И что еще больше забеспокоило Малхаза — ветер подул с гор, леденящий, натужный; значит, он вскоре оттеснит туман в равнины. В подтверждение этому видимость становилась все лучше и лучше.
— Погода проясняется, как бы про себя сказал Малхаз, нам выгоднее вернуться домой.
— Нет! — с надрывом, сквозь глубокую одышку выдавила мать. — Наш дом не здесь, не здесь, в Москве!
Наступила пауза. Теперь горячим паром родственные лица дышали в разные стороны.
— В том-то и беда наша, печально выдавил первенец. — На чужбине приют ищем, а родину на откуп ублюдкам оставили…
— Не суди, не суди, Малхаз! — заплакала мать. — У меня там таких же, как ты, любимых, еще четверо детей… что мне прикажешь делать? Как мне меж вами разорваться? Да и не можем мы тут жить, детям учиться, нормально жить надо.