Учитель истории
Шрифт:
— Ладно, прости, нана, смягчил тон Малхаз. — Спускайтесь в низину, схоронитесь в лесочке неподалеку от машины, я через час-полтора вернусь. — И более жестко. — Ансар, ты не маленький. Держись! Здесь все возможно. Если я до вечера не вернусь, возвращайтесь в Гухой. Что всем — то как праздник! И ты помни — здесь наш дом! И где бы ты ни жил — здесь нас похоронят!
Изо всех сил учитель истории побежал вверх по крутому подъему, на вершине оглянулся: мать и брат все еще стояли на том же месте, с надеждой глядя ему вслед. Рискуя споткнуться, Малхаз стремительно побежал вниз по давно не езженой раскисшей колее, все
От головокружения долго не мог встать, просто прийти в себя; а когда наконец-то, с трудом выбрался на берег, представил ужасную картину за склоном и, невольно прослезившись, тихо, нежно прошептал: «Нана, сан нана!» [37] — часто падая, он с бешеной скоростью ринулся обратно.
Больше он ничего не слышал: лишь свой задыхающийся свист и бой в висках, и только у самой вершины, в очередной раз упав, он на секунду замер: перед глазами, мраком заслоняя весь мир, стояли мощные сапожищи с уже знакомым, обляпанным родной землей рельефным протектором.
37
Мать, моя мать! (чеч.)
Грубой хваткой Шамсадова поставили в вертикальное положение и, как нашкодившего первоклашку, толкая в спину стволом короткого автомата, повели к поломанной машине, возле которой уже стояли два новых военных «Уазика» без номеров.
Путь, доселе проделанный Малхазом на одном дыхании, в обратную сторону превратился в вечность — он весь дрожал, с ужасом боясь не увидеть живыми мать и брата.
— Малхаз! — вдруг услышал он самый родной голос. Его мать и брат свободно вышли из одной машины. — Нам повезло. Они из миссии международных наблюдателей.
— Да-да, подтвердил вышедший из той же машины здоровенный рыжеволосый мужчина, по акценту американец.
Потом Малхазу представился российский журналист — Андрей Викторович, следом чеченец, почему-то в маске. От пережитого внутреннего потрясения, от того риска, которому он подверг мать и брата, затеяв авантюрное путешествие, учитель истории никак не мог прийти в себя, в голове все мутилось, перед глазами все поплыло, он был всему рад, блаженно улыбался, все время смотрел на мать и, наверное, впервые в жизни с сыновней нежностью, крепко сжимал ее холодную кисть.
А дальше все происходило как в загадочном сне. Их с миром доставили к окраине родного села и, сославшись на какую-то международную конвенцию, въезжать в населенный пункт не стали.
Теперь члены семьи Шамсадовых поменялись ролями, и пока Малхаз все еще пребывал в бездумной прострации, мать живо общалась со спасителями и договорилась, что назавтра, с утра, в Гухой прибудет специальный джип под эгидой международного «Красного Креста» и ее с Ансаром, как граждан России, прописанных и проживающих в Москве, без проволочек, прямо по дороге, свободно пересекая линию вооруженного противостояния, доставят в целости и невредимости
Когда на следующее утро, действительно, в село, прямо к школе, прибыл белый джип с красным крестом и бравый молоденький водитель-чеченец по спецпропускам зачитал фамилию Зоевы — мать и Ансар, Малхаз совсем потерял способность что-либо соображать. С влажными глазами он крепко обнимал на прощание мать.
— Ну, поехали, поехали с нами, все еще не унималась она, слезы нескончаемым потоком текли по ее явно за эти дни обвисшим щекам.
— Поезжайте, побыстрее, подталкивал первенец мать к машине, не волнуйся, горячо шептал он на ухо матери, теперь все будет хорошо, через пару недель мы с Эстери к вам приедем.
Едва машина исчезла из виду, стоявший посередине школьного двора учитель истории протяжно, со свистом выдохнул, и ему показалось, что с этим выдохом последние силы покинули его, появилась непонятная ломота во всем теле.
— Я был бы счастлив, если бы и ты с ними уехала, затуманенным взором он тяжело глядел на жену.
— Теперь только с тобой, твердо прошептала Эстери, вплотную подошла, заглядывая в лицо супруга, дотронулась до лба и шеи. — Ты весь в жару! — встревожилась она, повела к зданию школы.
Доктора в Гухой не было. Были знахарь — из местных, и медсестра — из беженцев. Оба поставили одинаковый диагноз — простуда, правда, медсестра уточнила — с признаками пневмонии. Знахарь рекомендовал барсучий или медвежий жир, с медом и молоком; медсестра — антибиотики. Кроме меда и молока в селе ничего не нашлось, и Эстери на следующее утро пешком двинулась в сторону Аргунского ущелья, благо были попутчики — беженцы уходили дальше, к границе Грузии.
Однако Эстери далеко уйти не удалось: прямо за селом вдруг возник пост, якобы от миротворческих наблюдателей; всех пропустили, а Эстери подвергли обыску, допросу и, выяснив, что ее муж болен, а идет она за медикаментами, настоятельно рекомендовали вернуться, ибо больному нужен уход, и пообещали после обеда прислать врачей из того же Красного Креста или организации «Врачи без границ».
У Малхаза температура под сорок, и хоть он в бессилии и бросает его то в жар, то в озноб, а соображать кое-как он может, понимает — вокруг него эти «миротворцы» кружатся, что-то от него ждут, ждут его действий и этому всячески способствуют, а иначе — тубус Безингера давно бы отобрали.
Они нагрянули к ночи, когда совсем стемнело и все село легло спать. Пришли пешком, а не на машинах, и только собаки, учуяв в селе чужих, подняли неистовый лай.
По приказу мужа Эстери не хотела им открывать, просила прийти назавтра, днем; говорила, что Малхазу уже лучше. Но пришедшие и не думали уходить, на чеченском и русском языках они негромко, но требовательно просили открыть дверь:
— Мы прибыли издалека и обязаны, как врачи, осмотреть больного, а завтра у нас другие заботы, ведь ваш больной не один… Не бойтесь, откройте дверь, все настойчивее стучали они. — Мы не уйдем, не обследовав больного, это наш долг, наша миссия. Перед нами не должно быть преград на пути к больному.
Эстери все равно дверь не открывала. Они с Малхазом жили в кабинете истории; теперь, погасив керосинку, притаились. И в это время, страшно их напугав, раздался грубый металлический стук в окно.