Учитель
Шрифт:
– Клянусь Богородицей! – захохотал Нечай и развел руками.
– Не юродствуй! – Афонька топнул ногой, – при всем честном народе, в храме, перед ее ликом. Исповедуешься, как положено, причастие примешь, ну, храму кое-чего пожертвуешь там…
– Да за мои грехи ты меня к причастию не допустишь!
– Ну, это я посмотрю, конечно… – поджал губы Афонька, – но добрым делом любой грех искупить можно…
– Так-таки любой? – Нечай недоверчиво нагнул голову.
– Ну… Это от размера доброго дела зависит. И потом, что за грехи у простого человека?
– А доброе
– Вот какой ты… Плохо о людях думаешь, по себе меришь, – надулся Афонька, – а я совсем не то имел в виду.
– А что же? – Нечай поднял брови.
– Да дров надо на зиму запасти, и стенки в церкви проконопатить… За лето птицы всю паклю вытаскали, из щелей дует.
– Я так и знал, что ты своего не упустишь, – скривился Нечай.
– Это не для меня, это для всего прихода доброе дело.
Нечай подумал немного, вздохнул и устало сказал:
– А иди-ка ты, отче, к лешему со своими добрыми делами… Богородицей я поклялся, если этого мало – собирайте сход.
Староста крякнул, Мишата поднялся и заскрипел зубами, Некрас с пивоваром переглянулись многозначительно, и мама не удержалась:
– Нечай! Ну что говоришь-то? Ты думаешь, что говоришь?
– Думаю, мам, думаю. И в захребетники, [12] да еще и задарма, к отцу Афанасию не пойду.
– Да что ты выдумал! Какие захребетники! – мама всплеснула руками, – Чего уж плохого – дров в храм привезти, да церковь поправить! Всем ведь хорошо будет.
12
Захребетники в России 15–17 вв. феодально-зависимые люди, не имевшие своего хозяйства, жившие и работавшие во дворах крестьян или посадских людей. Переносное значение – нахлебник, живущий за чужой счет – появилось позже.
– Вот если всем хорошо будет, пусть все дрова и возят. Собирайте сход, надоело это все!
– Ну, сход – так сход, – прищурился Некрас и поднялся с места, – пошли, отец Афанасий, все с ним ясно.
Староста покачал головой и тоже встал. Афонька был явно разочарован и сразу поскучнел.
Мишата молча смотрел, как гости одеваются, сжимал кулаки и гонял желваки по скулам. Нечай подумал, что стоило бы уйти до того, как гости выйдут за ворота, так ведь Мишата догонит и опять начнет ругаться при всем честном народе.
– Ну? – Нечай взглянул на брата, когда дверь за гостями закрылась, – хочешь мне по зубам дать? Так дай, чего уж…
– Одевайся, пошли, – угрюмо ответил Мишата.
– Мишата! – мама испугалась и схватила его за руку, – ты что придумал?
– Мам, все хорошо, – успокоил ее Нечай, и, нагнувшись к ее уху, шепнул, – все равно я его сильней…
– А ты все веселишься, все смешно тебе! – мама стукнула его кулачком по лбу и дернула за челку, – над отцом Афанасием глумился, над братом смеешься!
– Мам, я над братом вовсе не смеюсь, – Нечай сделал серьезное лицо, – правда.
– Одевайся, – повторил Мишата со злостью.
– Вот видишь, он велит одеваться – я одеваюсь… –
Полева проворчала что-то себе под нос и стукнула по затылку Гришку, который вздумал хихикнуть.
Нечай не сомневался, что Мишата хочет поговорить так, чтоб их никто не слышал, и, наверное, поведет его в баню: где еще можно посидеть вдвоем? Но брат, не оглядываясь, подошел к калитке и вышел со двора. Нечай пожал плечами и направился за ним.
– А теперь скажи мне, – вполголоса начал Мишата, когда они отошли от дома, – почему ты в церковь отказываешься ходить?
– Не хочу, – хмыкнул Нечай.
– Ты, может, раскольник? – еще тише спросил брат.
– Нет. Я не раскольник, – успокоил его Нечай.
– Тогда объясни мне, почему?
– Думаешь, я на самом деле оборотень? – Нечай насмешливо посмотрел на брата снизу вверх.
– Нет, не думаю, – Мишата сплюнул, – я просто хочу понять.
– Мне этого не объяснить.
Право, не рассказывать же Мишате про рыжего Парамоху, про писание, полное ханжества и жестокости, про балаган, которым была смерть Иисуса…
– А ты попробуй. Может, я пойму.
Нечай скривился.
– Я был в монастырской тюрьме… – сказал он.
Мишата остановился и посмотрел на него удивленно и пристально.
– Как ты туда попал?
– Я отказался от причастия. Они думали, я раскольник.
– И после этого ты устраиваешь все вот это? – чуть не закричал брат, – тебе что, мало?
Нечай пожал плечами.
– Для тебя это так важно? Не ходить в церковь? – Мишата немного смягчился и, похоже, расстроился.
– Наверно. Я не знаю. Я просто не хочу. Теперь я их всех ненавижу.
– Ты напрасно так… Отец Афанасий, конечно, не ангел, но он зла никому не хочет. А Бог… он нас любит, как своих детей…
– Отец Афанасий – дурак, выжига и лентяй. Про бога я тебе ничего говорить не стану, но мне его любви что-то больше не хочется. Он меня в школе любил шесть лет, а потом еще в монастыре пять. В монастыре он любил меня крепче. Если б отцы так любили своих детей, людей бы на свете уже не осталось, все бы давно были ангелами на небе. Пойдем. Ты куда-то меня вел.
Мишата вздохнул и пошел вперед.
– Нет, я не знаю, но ты в чем-то неправ, – через минуту сказал он, – ты же бессмертную душу губишь, не страшно?
– Нисколько.
– Я тебя не осуждаю, я понимаю… Я сейчас знаешь что вспомнил? Как ты маленьким однажды в воскресенье целую охапку черемухи наломал и в церковь принес… Помнишь?
– Помню, – Нечай насупился.
– Запах какой чудный стоял… Тебя Афонька спросил, зачем, а ты ответил: чтоб всем хорошо было.
Тогда он и вправду хотел, чтобы всем было хорошо. Начиналось лето, пели птицы, цвела черемуха: Нечай помнил этот день, и радость, которая внезапно охватила его на рассвете – просто так, безо всякой причины – и траву в холодной росе, и шершавый ствол черемухи, на который он карабкался, чтоб посмотреть за лес. Ему казалось, что белые цветы, с их пьяным, сладким запахом, украсят мрачноватую церковь, и все обрадуются вместе с ним.