Удар Молнии
Шрифт:
— Ненавидела, презирала… Только терпела, сказать стеснялась.
— Перестала стесняться, когда взяла в руки винтовку?
— Я стала сильной и независимой. Литва стала сильной и независимой.
— Не понимаю твоей ненависти, — Глеб взвесил шлем в руке — воды натекло еще мало. — Для нее теперь нет причины. Все сильные и независимые.
— Есть… — Голос Мариты вновь стал сипнуть. — Литва все равно маленькая нация. Россия называется — великая. Литовцев все равно мало, русских — много.
— Но величие
— Вас ненавидит весь цивилизованный мир, потому что боится.
— Значит, твоя Литва примкнула к этому миру, чтобы вместе ненавидеть?.. — Глеб взял ее за волосы, повернул к себе лицом. — Кто тебе мозги запудрил, дура ты. Значит, не за деньги стреляешь? За идею пилочкой для ногтей зарубки ставишь?
— Отпусти, мне больно, — попросила Марита. Глеб отпустил волосы, жадными глотками выпил всю воду, что набежала, и снова сунул каску под трубу.
— Мир боится, мы страшные. Оккупанты, захватчики, убийцы…
— Ты не страшный, — перебила она. — Не убил меня, когда я стреляла. Но все равно сдашь меня в комендатуру, когда выйдем. Сдашь? Или казакам отдашь?
Он промолчал. В полной тишине струйка воды, падающая в пустой шлем, по звуку напоминала дождевую, бегущую с крыши. Глеб представил себе теплый летний ливень, исходящий паром горячий асфальт, яркую зелень, смазанные лица и фигуры бегущих от дождя людей.
Волна тепла окатила спину, потекла по ногам и расслабила сводимые судорогой ступни. Но голос Мариты вернул его в подземелье.
— Хорошо бы никогда не выйти отсюда. Пусть нас никто не найдет.
— Ты фанатичка.
Она обняла его под мышками, прижалась к здоровому плечу. Ему показалось, что рука Мариты ищет карман на камуфляже, где лежал пистолет. Но она искала тепла: ледяные ладони оказались на груди под тельняшкой. Ее тело бил крупный озноб, скорее всего нервный, потому что в колодце пока еще было тепло от нагретых солнцем бетонных плит перекрытия.
— Мне холодно… Чистая вода — холодная. Неожиданно Глеб ощутил, что руки Мариты не ледяные, напротив, огненные, горячее дыхание обжигало щеку.
— От ненависти до любви один шаг? — спросил он.
— До смерти — шаг, — прошептала Марита. — Сегодня чуть не умерла… Биатлонный патрон сильный, начальная скорость пули высокая. «Бапс» — классный карабин, только для охоты не годится — шьет. А от ненависти до любви далеко… Почему я сделала промах?
— У тебя жар, — он прикоснулся губами ко лбу Мариты и отдернулся. — Ты бредишь, замолчи. Замолчи!
— А у тебя губы сухие. Я напою тебя!
Она снова задышала тяжело, закашлялась — нужен был чистый воздух, кислород: очевидно, от стекловатной пыли у Мариты начинался отек легких либо астматический приступ. Глеб встал и попытался лицом, ладонями рук найти струйку воздуха, бегущую снаружи между плит кровли. Сотрясения от взрывов вышелушили бетонный раствор…
— Где ты? Не оставляй меня! Не уходи! — испугалась Марита.
Глеб нашел сквознячок, мало того, обнаружил щель между блоками, из которых был сложен колодец. Казалось, должен бы падать свет, сочиться вместе с воздухом… Но на земле была ночь, темная, южная ночь без единого огонька в разбитом городе… Он поднял Мариту, поставил на ноги, приблизил ее лицо к едва ощутимому сквознячку.
— Что? Что? — спрашивала она. — Зачем? Что ты делаешь?
— Дыши! Глубокие вдохи! Дыши!
Она потянула воздух и тут же закашлялась, начала оседать к полу, складываться в комок. Глеб распрямил ее, почти вжал лицо в бетон.
— Дыши!.. И терпи! Убивать научилась, учись выживать! Дыши носом! Глубоко, ну?!
— Розами пахнет, — вдруг проговорила она, сдерживая кашель в хрипящем горле. — Розы цветут…
— Молчи! — оборвал Глеб. — Дыши и молчи. Он прислонил Мариту к стене, а сам нашарил каску под трубой и стал изо рта опрыскивать теплокамеру, чтобы осадить пыль, остатками воды умыл лицо Мариты. Кажется, она пришла в себя, хотя дышала с хрипом и стоном.
— Откашливайся и сплевывай! — приказал он. — Не стесняйся. У тебя аллергическая реакция на стекловату, на пыль. Делать нечего в теплосетях! А ты ползаешь…
Глеб перебрался через трубы к противоположной стене, осторожно перетащил сорванную стекловату, расстелил на бетонном полу, сверху укрыл рубероидом, потом разрядил «винторез» и пистолет, спрятал под трубу боеприпасы, лег, укрывшись камуфляжной курткой. И едва расслабился, как ощутил ноющую боль в ране.
— Что ты делаешь? — спросила Марита. — Не слышу тебя!
— Сплю, — буркнул Глеб.
— А я?..
— Дыши розами, полезно.
— Хорошо… Не отдавай меня в комендатуру! Чтобы отвлечься от боли, он стал слушать тихий звон воды, бегущей в шлем. Пока не растерялось тепло тела, надо было уснуть, восстановить силы. А когда рассветет, попробовать расширить выстрелами щель. Тепловой узел был сложен из фундаментных блоков, причем стоял на каком-то газоне и возвышался над землей. Разбить отверстие, чтобы протиснуть наружу ствол «винтореза», чтобы железобетонный склеп не глушил звук выстрела. Потом дождаться проезжающей машины, пробить колесо или уж просто выстрелить над головами прохожих, если такие еще есть в городе. Обратят внимание, сообщат ополченцам, казакам, в комендатуру…