Удар Молнии
Шрифт:
Марита сломалась лишь после того, как попыталась убить Глеба и лишилась последнего карабина. Она испугалась, когда увидела в тусклом свете фонарика разорванную пулей мышцу на плече, серый пороховой ожог от выстрела в упор и кровь. После суточного блуждания в подземельях на них не было ничего чистого, чтобы перевязать или хотя бы закрыть рану. Распечатанный перевязочный пакет в нарукавном кармане давно размок и пропитался грязной водой, тельняшка под камуфляжем была еще грязнее. К тому же следовало промыть рану, очистить от ниток, попавших с разорванной
— Мне известно, что надо делать, — вдруг сказала Марита.
Головеров тоже знал, что нужно делать, но под рукой не было ни посуды, ни даже автомата с подствольником, который часто заменял стакан. К тому же он сутки не пил воды и не ощущал никаких позывов…
Сначала Марита вымыла мочой руки, затем несколько раз смочила и отжала перевязочный пакет, затем сняла спортивные брюки, трусики и встала над плечом, пропустив его между ног.
— Свети мне, — попросила она.
Рану жгло от мочи хуже, чем от йода или спирта. Марита промывала ее струёй, цепляла ноготками и выдергивала нитки, ржавчину и снова промывала, экономно расходуя «антисептик».
— И откуда у тебя берется, — проворчал он, слушая шипящую возле уха струю.
— Долго терпела, тебя стеснялась, — прибалтийский акцент ее как бы выхолаживал слова, делал их бесчувственными, невыразительными.
Глеб чуть не выматерился. Мир превращался в дурдом — другого определения невозможно было подыскать, — если женщины не моргнув глазом хладнокровно стреляли в мужчин, но при этом стеснялись писать в их присутствии. Это не поддавалось логике и здравому рассудку.
Старинный способ обработки и обеззараживания ран мочой был почти забыт, знали его врачи да те, кто проходил специальную школу выживания. Как и где научилась Марита снайперскому искусству, было известно и не вызывало вопросов. Любители спорта давно привыкли к зрелищу — стреляющей женщине. Но не хотелось верить, что эта молодая совсем женщина, кроме спортивной подготовки, имела еще другую — профессионального воина, училась, как убивать и как выживать. Теоретически он допускал, что такое возможно, коли Марита поехала на войну зарабатывать деньги. Не за приключениями, не из романтических побуждений, а именно из соображений практических. Однако при этом противился разум, душа отвергала все аргументы и доводы.
Закончив обработку раны, Марита смыла кровь со спины, груди и живота, почему-то теперь не стесняясь, будто этот выстрел в упор был последним ее выстрелом, разбившим некую мораль, условности и барьеры, разделявшие двух человек — мужчину и женщину, охотника и добычу, стрелка и жертву. Оставаясь полуголой, она стала бинтовать рану в быстро тускнеющем свете фонаря, а закончила уже в темноте. Помогла ему одеться и лишь после этого оделась сама.
— Где ты этому научилась? — спросил Глеб.
— Чему? Перевязывать?
— Нет…
Она догадалась, и в голосе ее послышалось тепло от воспоминаний.
— Так делал
Марита замолчала, как бы спохватившись о неуместной откровенности. Глеб больше ни о чем не спрашивал, и они сидели в полной тишине минут десять. Над головой отдаленно прошумел грузовик. Глеб оторвал полоску рубероида, поджег его и проверил, куда тянет дым: из теплокамеры, где была спрятана последняя винтовка Мариты, было два хода. Дым тянуло в оба.
— Куда пойдем? — спросил он.
— Эти трубы идут в школу, — указала Марита. — Там был выход в бойлерную. Я давно туда не ходила…
Она воевала вахтовым методом: пробиралась в город на пять дней, делала за это время несколько зарубок на прикладе и на неделю снова уходила на «румынскую» территорию — получать деньги и отдыхать от своего тяжкого труда. Часть продуктов она приносила с собой, часть добывала в городе у своих врагов, на ополченских полевых кухнях, где кормили всех подряд. Тут же, в теплотрассе, у нее были спрятаны выходное платье, туфли, колготки и серый неприметный плащ.
Марита на правах пленницы и проводника поползла вперед. Теперь кроме «винтореза», который все время мешал передвигаться в тесном пространстве, давала знать о себе и рана. Левая рука быстро уставала, набухала кровью повязка на плече. Кроме всего, раздражали компенсаторы — П-образные изгибы трассы, предназначенные гасить гидродинамические удары в трубах. Приходилось извиваться змеей, преодолевая лишние метры и тесные повороты. Головеров давно бросил бронежилет, хотя пожалел о нем ночью, когда от холода била дрожь, однако оставил шлем и теперь не стукался головой о бетонную кровлю, и можно было, опустив стеклянное забрало, отдыхать лицом вниз, чтобы расслабить всегда напряженные мышцы шеи. Сейчас же поврежденная пулей мышца быстро уставала, и Глеб полз, практически не поднимая головы.
Миновав четыре компенсатора — расстояние более ста метров, они оказались в просторном и совершенно сухом колодце с двумя люками. Глеб потолкал крышки стволом «винтореза» — привалено было на совесть.
— Осталось немного, — успокаивая дыхание, проговорила Марита. — Тем более с горки…
Головеров почиркал зажигалкой, используя один кремень, — экономил газ, сильно выжженный за вчерашний день. В коротких вспышках искр осмотрел стены и кровлю колодца — сделано прочно, по технологии, даже стыки плит промазаны раствором.
— Рана кровоточит, — заметила она.
— Стрелять не надо было, идиотка! — со злости ответил Глеб, хотя злость была не на нее, а на добросовестных строителей.
— Теперь поздно, — заключила Марита, забираясь в узкий лаз трассы.
Трубы и впрямь потянули с горки, повторяя внешний рельеф земли. Ползти было легче и быстрее, особенно там, где трубы изолировались стекловатой и рубероидом. От сетчатого же кожуха, обмазанного раствором, в кровь издирались локти и бедра.